Страница 85 из 154
Елена Петровна не слушала Студенцова. Усталость одолевала ее. Она чувствовала, как плечи ее наливаются тяжестью и с каждой минутой грузнеют. Все трудней и трудней было двигать руками, держать голову прямо, и ей казалось, что ноги не выдержат отяжелевшего тела. Чтоб не упасть, она перегнулась к столу и, балансируя, как ей казалось, всем телом, старалась сохранить равновесие. Напряжением воли ей удалось скрыть от Студенцова свое состояние и вдруг почувствовала, что на короткое мгновение теряет сознание. Она догадалась об этом по галлюцинациям, сменявшим друг друга. То пухлые руки с длинными и бледными пальцами, должно быть руки Студенцова, подступали к ее лицу, то в ушах звучала неизвестно откуда забредшая фраза: «Первый кусок встречает препятствие, а следующие проходят легко». Слова были знакомые, она где–то их слышала, Ьо где именно — вспомнить не могла.
Хирург тем временем заметил, что Степанов отсчитывает удары пульса и лихорадочно пристраивает под маску больной наконечник кислородной подушки.
— Что у вас там? — спросил он.
И в голосе и в повороте головы сквозила тревога.
Степанов движением руки, опять–таки без слов, успокоил хирурга. Ответ показался хирургу неопределенным. «Как эту сдержанность понять? — подумал Студенцов. — Кому она адресована? Мне ли, кем он так недоволен, или больная напугала его? И что за манера молчать, когда нужно четко и ясно разговаривать».
— Я не понимаю вас, — строго произнес Яков Гаврилович, — говорите яснее.
Степанов посмотрел на больную, как бы мысленно извиняясь за необходимость нарушить молчание, и шепотом проговорил:
— С больной ничего… Не беспокойтесь.
Хирург продолжал свое дело, не замечая состояния Елены Петровны. Он давно уже одолел все преграды, вскрыл грудную полость и напряженно изучал пищевод. Некоторое время рука уверенно скользила по пищеводной трубке и вдруг беспомощно упала на стол. Так ложится рука, от которой ничего уже не ждут, все возможное сделано и напрасно.
— Неоперабильна, — скорбно произносит Студентов, — опухоль проросла в бронхи. Все. Потеряли мы Анну Ильинишну.
Он смотрит в упор на ассистентку, но не видит ее, пригибается к операционной ране и начинает ее зашивать.
— Простите меня, Яков Гаврилович, — слабеющим голосом говорит Елена Петровна, — мне дурно… Я не смогу накладывать швы, пригласите кого–нибудь другого.
Не дожидаясь согласия, она, пошатываясь, уходит. Хирург сочувственно смотрит ей вслед и молча продолжает работу.
Последний шов наложен, операция продолжалась полтора часа. Оперированную увозят и снова Яков Гаврилович моет руки в предоперационной. У другого крана на месте Елены Петровны склонился над раковиной Мефодий Иванович.
— Присмотрите за больной, — просит его Студенцов, — пожалейте ее. Она должна знать, что мы спасли ей жизнь. Отговорите больную уходить из школы и воспользоваться правом на инвалидность. Это отразится на ее психике и ускорит ее смерть. Такие больные, пока они могут стоять на ногах, должны заниматься любимым делом… Я думаю, что она еще продержится с год.
Яков Гаврилович некоторое время молчит, ждет, что скажет Степанов.
— Как мы беспомощны, — продолжает он, — и как несовершенны наши средства… Прооперируешь прободную язву желудка, ущемленную грыжу, острый или гнойный аппендицит, спасешь от гибели больного, и сам ты словно обновился. Какое утешение для души!
Иное дело — злокачественная опухоль, она взбудоражит хурурга, но не успокоит его. Изведешь себя и больного и уходишь от стола, подавленный собственным бессилием.
Он не говорит больше о величии хирургии, о бессмертных принципах этой науки, для которой ничего недосягаемого нет, не вспоминает больше о том, что недавно лишь говорил Елене Петровне на этом же месте.
Из операционной Елена Петровна приходит в дежурную комнату и опускается в кресло. Наконец–то она сядет, ноги едва ее донесли. Какая тяжесть, какой невыносимый груз! Ей кажется, что кресло не выдержит ее, и она ищет опору вокруг себя! Ноги инстинктивно во что–то упираются, и тут последние силы покидают Елену Петровну. Маленькие руки свисают, веки падают, и непроницаемый туман застилает свет. Так в приятном забытьи проходит, казалось, долгое время, часы сменяют друг друга, легко и сладостно дремать в мягком кресле, единственное неудобство — что–то нависло над головой: не то потолок опустился, не то что–то большое, живое примостилось возле нее. Что бы это могло быть? Почему стало вдруг тесно? Как будто все на месте: шкаф стоит у стены, и письменный и обеденный столы, кровать и горшочки с цветами, — все там же, почему же ей так тяжело и трудно дышать? Что–то теплое касается ее руки и слышится невнятное бормотание. Хочется ответить таким же бормотанием, но губы не шевелятся.
— Что с ней? — спрашивает приглушенный голос. — Помогите мне уложить ее в постель.
Какой знакомый голос! Но кого они хотят укладывать в постель? Зачем?
Она с трудом поднимает веки и видит мужа. У него большие испуганные глаза, взгляд напряженный и острый. Копна черных волос разметалась, вихры закрыли уши и лоб.
— Я устала, Андрюша, — все еще слабо звучит ее голос, — дай мне передохнуть.
Он встревожен, на нем лица нет. Ей становится его жаль, и она притворно его распекает.
— Ты замучил меня сегодня. Я так изголодалась, что чуть в обморок не упала за столом. Разве можно так морить человека? Ты ведь знаешь, как я трудно переношу голод. Пойдем в рентгеновский кабинет или я умру тут, в дежурке.
Она смущенно улыбается вошедшему Студенцову, слабо вскидывает плечами, как бы извиняясь за то, что некстати занемогла. Яков Гаврилович здоровается с Сорокиным, жестом приглашает ее успокоиться и расспрашивает, что с ней случилось. Он не верит, что это от голода, и, недовольный ее объяснениями, обращается к мужу:
— Скажите вы мне, Андрей Ильич, что с ней.
Тот пожимает плечами и вместо ответа торопит жену:
— Ты хотела пойти, а не трогаешься с места.
Она заметила, что это задело Студенцова, он поморщился и отвернулся.
— Вам надо поспешить, — сочувственно говорит ей Яков Гаврилович, — рентгенолог скоро уходит. Не пойти ли мне с вами или Андрей Ильич мне потом расскажет?
Он серьезно взволнован нездоровьем помощницы и готов в эту минуту что угодно снести. Чрезмерная сдержанность и странное молчание Сорокина не обидели его. Болезнь жены могла расстроить Андрея Ильича, где уж в таком состоянии быть учтивым.
С Сорокиным Студенцов встречался и раньше. Он знал его по выступлениям в обществе хирургов, читал его статьи в научных журналах и с интересом относился к нему, хотя и не одобрял его чрезмерную решительность и непримиримость. О нем говорили как о прекрасном хирурге, последовательнейшем стороннике школы Крыжановского. Не было секретом, что он не благоволит к институту онкологии и прежде всего к его руководителю. Студенцов искал случая встретиться с ним и был доволен его приходом.
Елена Петровна продолжала оставаться в кресле. Она могла бы уже подняться и пойти, но в прояснившемся сознании мелькнула мысль, что Андрей Ильич и Яков Гаврилович могут поссориться. Надо сдружить их, прежде чем безрассудный поступок одного или другого сделает эту дружбу невозможной. Она напомнит мужу данное им обещание и потребует исполнить его. Студенцов поймет, что она домогается согласия и мира между ними, и, разумеется, пойдет ей навстречу.
Маленькая ручка притянула Андрея Ильича, и он услышал настойчивый шепот:
— Ты обещал изменить свое отношение… Дал слово и не сдержал.
Он успокаивающе кивнул ей головой и, обернувшись к Студенцову, сказал:
— Извините меня, я сильно расстроен… Она очень больна, я боюсь в этом сознаться даже себе. С вашего позволения, я обследую ее рентгеном.
— Хорошо, — ответил он, — я жду вас у себя.
Андрей Ильич взял жену под руку, и она безмолвно последовала за ним. Они спустились этажом ниже, вошли в темное помещение, и спустя несколько минут он мог уже увидеть на освещенной рамке, как проглоченный женой барий бежит черной струей по пищеводу. В нижней части его струя резко сузилась и обошла тенью нависшее препятствие. Это была опухоль. Сорокин долго не отрывался от освещенного экрана, мысленно изучал протяженность суженного участка и образовавшееся расширение выше его. Не проронив ни слова, он отошел от аппарата.