Страница 142 из 154
— И досталось же тебе, — радуясь тону, что все это прошло и не вернется, нараспев рассказывал Ванин, — работа из рук валится, мысли в голову не идут, все с тобой спорю. «Ученый, — распекаю я тебя, — должен прежде всего быть человеком. Ньютон только раз в жизни надел профессорский мундир, расшитый галуном, и то по случаю того, что выступил кандидатом в парламенте. Всегда был прост, как мы, грешные, никаких почестей не признавал». Еще, помнится, сцепились мы с тобой. Время приема, больные ждут, а мысли с тобой воюют. Ты говоришь мне: «Я, Самсон Иванович, человек земной». А я в ответ: «Творение ты земное, но на земле еще не жил». — «Где же, — спрашиваешь ты, — в небесах?» — «Нет, говорю, на сцене. И кабинет твой, и операционная, и хирургическое общество — все это подмостки, а больной — бутафория».
Он смеется, подмаргивает Якову Гавриловичу: ничего, мол, не скажешь, здорово. Студенцов задумывается и дружелюбно спрашивает:
— И сейчас ты обо мне так думаешь?
— Есть такой грех, — улыбается Самсон Иванович, — человек ты нереальный, да что поделаешь, все гении таковы.
Наблюдательность изменила Якову Гавриловичу, он не уловил в интонации друга иронии, не заметил улыбки на добром лице Самсона Ивановича и принял насмешку за похвалу.
Они еще некоторое время беседовали, Ванин шутил и заразительно смеялся, Студенцов слушал и не сердился.
— А ты, Якушка, все еще страдаешь за бегунов, что за мячами гоняются? — спросил он, делая вид, что забыл, как эта игра называется.
— Не до футбола теперь, — озабоченно ответил Яков Гаврилович, — в институте много дел.
С заместителем по научной части разговор Ванина был еще короче. Андрей Ильич спросил его, может ли он завтра же сделать доклад о своей работе. Самсон Иванович ответил утвердительно.
— Так вот, после доклада, — сказал Сорокин, — поговорим о диссертации. Послушаем, что скажут наши сотрудники. Есть у нас люди более опытные и серьезные, чем я, не будем их опережать.
В три часа дня Яков Гаврилович усадил гостя в машину и увез к себе домой обедать. Всю дорогу Студенцов молчал, а Самсон Иванович, возбужденный приятной встречей и мыслями о предстоящем докладе, как все счастливые люди, говорил много, беспорядочно и от всей души.
Затянувшаяся осень неожиданно сменилась зимой. Декабрь был холодным и ветреным, улицы города то заливало солнцем, то затуманивало морозом. Налетавшие метели вздымали снежную пелену, рвали ее на клочья, на пушинки, сплетали их, перевивали и занавешивали город кружевами. Город стал нарядным и праздничным. Хороши наши города в эту пору! Пушистый настил лежит на улицах и домах, на земле и на крышах, где сплошным полотном, где оторочкой, где пуховым бугром, где крутой выбоиной. Город не город, узнать трудно: что ни дом — гора меловая, что ни дерево — яблоня в цвету. Виснет над городом серебристая парча: на карнизах домов, на балконах и крышах, виснет на столбах, на проводах, отсвечивает под солнцем, точно зеркало. Подует ветер, сметет белую пыль, понесет, рассеет, а сам сгинет. Ноги вязнут в белом пухе, вздымают и мнут его, словно творог рыхлый, а сверху падают перышки, кружатся белые, легкие.
Хороши наши города зимой! Ушла река под ледяной покров, улеглась, затянулась белой вязью, сгладились берега, словно топором их сровняло. По застывшей реке заходили колхозные возы, сани, дровни и салазки. Тонет в снежной метели земля, захлебывается в белом тумане, замирает, будто река подо льдом. Затихнет буран, уймется, и снова блестит и сверкает воспрянувший город.
Зрелище улиц, занесенных снегом, настроило Самсона Ивановича на воспоминания.
В старину, бывало, улицы трезвонили колокольчиками, сани, обитые сукном, покрытые медвежьей полостью, неслись и мелькали, будто на карусели. Сверкали серебристые бубенчики, цепочки, бляхи на расписной дуге и золотой набор. Развевались вязаные попоны: алые, голубые, малиновые. Мчались тройки, вздымая снежную пыль, свистел при взмахе кнут, неслись гик и улюлюканье. Лихачи в армяках из сукна с цветными отворотами и манжетами, перетянутые яркими поясами, в шапках голубого и малинового бархата, в лаковых сапогах глядели орлами.
Самсон Иванович вдруг громко рассмеялся. Среди лакированных автомобилей с белыми ободками на колесах — словно медведи в беленьких чулочках — он разглядел дряхлеющую клячонку, отстающую от пешеходов. Вот она плетется по дороге! Смешон возница с ледяными свечками на усах. Насмешница погода покрыла бека «вороного» попоной из снежной дерюги, а шапку лихача тающим блином…
Долго еще один смеялся и шутил, радовался снегу и метели, прошлому и настоящему так, как может только радоваться неомраченное сердце человека, а другой ухмылялся и молчал.
Назавтра ровно в два часа дня в конференц–зале, где не так давно выступал Андрей Ильич, на трибуну поднялся Ванин. Он разложил перед собой аккуратно исписанную и размеченную красным карандашом бумагу, поморщил лоб, уперся обеими руками о трибуну и, повернув свою львиную голову к аудитории, заговорил.
Самсон Иванович начал свою речь предупреждением, что он не ученый, а лишь практикующий врач и до известной степени садовод. Ученые, как известно, разрабатывают свои идеи в лаборатории, он же ни одного опыта не поставил, так как не располагает для этого ни временем, ни рабочей обстановкой. Работа его возникла случайно, а тема — в результате наблюдений в огороде и в саду.
— Однажды у нас в больничном хозяйстве на корнях капусты завелся так называемый рак, или, как еще называют эту болезнь, «капустная кила». Пока мы обсуждали, как к этой напасти подступить, бедняжка капуста приказала долго жить. Припомнилось мне тогда, что такие же узловатые наросты бывают на кустах розы после лютой зимы, встречаются схожие наплывы на стволах берез, грибоподобные наросты на яблонях и грушах, на корнях слив и вишен, — и подумал, нельзя ли этой инфекцией оберечь человека от рака, как оберегаем его телячьей оспой от своей, человеческой?
О раке в ту пору я знал немного и обратился к литературе. Ученые, оказалось, подумали уже об этом до меня, ставили опыты, трудились и, ничего не добившись, бросили. Слишком далека природа капусты от человека, чтобы искать между ними мостик: и анатомия и физиология не та. Найдено, правда, и кое–что схожее. Так, в опухолях хризантемы, пелларгонии, фуксии, томата, свеклы и моркови обнаружен возбудитель, которым можно заразить здоровые растения. Опухоль дает от себя тяжи, которые внедряются в ткань растения и образуют новые узлы, похожие на метастазы. Весной, после зимней спячки растения, опухоли вновь начинают расти, подобно рецидивам у человека. Внешне все это хоть и напоминает течение злокачественной опухоли, но сходство это только кажущееся. В раке позвоночных видимого микроба, как известно, нет. Если и допустить существование вируса, то он слишком не похож на бактерию, вызывающую опухоль у растения. Попытки привить животному бактерию и вызвать этим заболевание ни к чему не привели. Наконец в организме позвоночного рак способен расти беспредельно, и только вмешательство хирурга может этот рост прекратить. Растения же благополучно борются с болезнью и чаще всего одолевают ее.
Еще я узнал из литературы, что не только возбудители болезни у них различны, но и опухоли развиваются неодинаково. Если у растения и бывают метастазы, то они непосредственно связаны с опухолью и никогда, как у человека, не встречаются далеко от нее. Нет в растительном организме язвенного распада, новообразование растет, но не разрушается. Наконец, самый рак развивается не из маленькой группы клеток — первых жертв заболевания, — а за счет окружающих тканей…
Доклады в институте проводились часто. Будущие диссертанты и ученые, приезжающие сюда готовить работу, могли поделиться своими планами и найти себе сторонников, а иногда помощников. На доклад Самсона Ивановича пришли многие, хотя никто не ждал чего–то особенного. Предубеждение аудитории основывалось на том, что Ванина в институте не знали и единственный, кто без меры восхищался им, был Сухов — человек молодой и темпераментный. Появление Самсона Ивановича на трибуне не изменило сложившегося против него предубеждения. Он говорил просто, слишком внятно и ясно. Аудитория, склонная простые понятия усложнять иностранной терминологией и вольно обращаться с латинской и греческой лексикой, не могла проникнуться интересом к речи, пересыпанной народными оборотами. Тут — в научной среде — господствовали свои языковые законы: существительные могли превратиться в прилагательные, стать глаголами и, вставленные среди других, таких же искусственных слов, как бы приобрести этим большую значимость и вес. В этом удивительном наречии, где склоняются глаголы и спрягаются названия предметов, отечественное слово считалось неблагозвучным, и иностранное, обогатившись русскими приставками, заменяло его. Так, «мор» или «повальная болезнь» подменялись заморским существительным «эпидемия», а с помощью приставок это слово обращалось в глагол «проэпидемичивать».