Страница 128 из 154
Вчера после ссоры с женой Яков Гаврилович, уже засыпая, подумал о Сергее, которого не видел давно, вспомнил их последнюю встречу, приятную прогулку у прозрачного озера, рыбную ловлю, и его потянуло к нему. Он представил себе, как Сергей обрадуется его приезду, как бросится к нему, но не обнимет, а только протянет руку и, чтобы скрыть свое волнение, скажет:
— А я давно тебя ждал… Как ждал!
Думы эти наполнили его радостью, от души отлегло, он уснул. С мыслью о сыне он проснулся.
Яков Гаврилович почувствовал, как дорог ему сын и как горячо он любит его. Куда–то исчезла печаль, а с ней и грустные думы. Чтобы не вспоминать о пережитом, о том, что его так истомило, он старался думать сейчас о чудесном доме на опушке елового бора, о юноше доброй души и его счастливой разумной жизни.
«Это его дом, — говорил себе Яков Гаврилович, — тут он живет, по этим комнатам ходит, за тем маленьким столом занимается, пишет письма родителям, из окон глядит на дорогу, на лес. Платяной шкаф с резной верхушкой, зеркало в раме красного дерева, кровать и многое другое отдано в его распоряжение. Он может запереть любую из комнат, — их слишком много для него одного, — переставить мебель, а от некоторой вовсе отказаться. Сергей знает, что ему делать, у него ясная и толковая голова. Маленькие неполадки — не в счет: в сенях облупилась штукатурка, печь давно не белена, обои невзрачны, — всему свое время, всего сразу не сделаешь».
Яков Гаврилович открывает дверь в маленькую комнатку, в ней тоже ни души, но такой беспорядок! Обрезки картона — на полу и на окнах, банка клея прикреплена к стене, серые нитки развешаны на подоконнике. В переплетный станочек зажат недонгитый учебник, иголка вставлена в корешок. Хозяин здесь, он на время лишь отлучился, сейчас откроется дверь, и все тут зашевелится.
На столе и на стульях свалены книги и свернутые в трубочку чертежи. Их тут немало, одни висят на стене, другие, незаконченные, лежат на чертежной доске. Над ними серьезно и много трудились, это видно по всему. Вот и орудия производства — измерительные линейки, циркули и таблицы, уснащенные ненавистными формулами. Яков Гаврилович не любит их. Глубоко безразличный к науке о числах и измерениях, он склонен в ней видеть сочетания цифр, исполненные мистического тумана. С тех пор как Сергей полюбил математику, Яков Гаврилович поверил, что именно формулы совратили сына и внушили ему отвращение к медицине.
Яков Гаврилович разглядывает комнату, стол, этажерку, перебирает бумаги. На видном месте висит программа занятий — четкая и ясная на каждый день; в аккуратно сложенных учебниках много закладок с точными датами предстоящих зачетов: не терпящие промедления — отмечены крестом, и совершенно отдельно лежит зачетная книжка студента первого курса заочного института механики. В ней пока еще нет ни единой пометки, но рассчитана она на много лет.
Яков Гаврилович почувствовал вдруг неловкость, словно подсмотрел чужую тайну, и поспешил отойти от стола. «Не надо было тут рыться, — с досадой подумал он, — Сергей не ребенок, у него могут быть свои и чужие секреты. Нехорошо! Он может в любую минуту здесь появиться».
Якова Гавриловича кольнуло чувство стыда, и, как ребенок, натворивший невесть сколько проказ, он пустился на кончиках пальцев к выходу. У самых дверей ему послышались шаги и почудилось, что дверь качнулась.
Сергей действительно успел за это время войти и снова уйти, из коридора доносились его удаляющиеся шаги. Он вскоре пришел в сопровождении щеголеватого паренька — заведующего хозяйством больницы. Увидев отца, Сергей обрадовался, тепло пожал ему руку и продолжал прерванный разговор. Паренек робко взглянул на Якова Гавриловича, не без достоинства оглядел свои начищенные сапоги, потрогал золоченую цепочку, свисающую из карманчика брюк, и, обращаясь к врачу, спросил:
— Может быть, лучше в другой раз? Вас тут ждут.
— Ничего, ничего, — сдержанно ответил Сергей, — говорите.
Заведующий хозяйством заботливо подтянул свой алый в крапинку галстук — истинное украшение молодого человека, — торопливо развернул план больничных построек, но тут же спохватился и спрятал бумагу в карман.
— Главный вопрос, как мы будем сараи крыть: дранью или тесом?
Врач оказался неподготовленным, он задумался, вопросительно взглянул на отца и, не скрывая своего затруднения, спросил:
— А чем, по–вашему, лучше?
Яков Гаврилович не слушает их, мысли его заняты другим. Сын холодно принял его, улыбнулся, пожал руку и тут же забыл о нем. Сергей недоволен, и справедливо. У него достаточно оснований быть недовольным своим отцом.
За окном посветлело. Между деревьями блеснуло холодное солнце и потонуло в облаках. Дождь перестал, а в больничном дворе никого по–прежнему не видно. Только беленькая курочка не находит себе места, кружится и кудахчет вокруг собачьей конуры. Она снесла там яйцо, когда никого не было, и не хочет расстаться с насиженным местом. Ей нет дела до свирепого пса, в конуре ее добро, он должен ей уступить.
«Упрямая курица!» — вздыхает Яков Гаврилович и отходит от окна.
Заведующий хозяйством вразумительно убеждает врача:
— Тесом лучше, конечно, еще способней железом.
— За чем же дело стало? — недоумевает врач.
— А за тем дело стало, — говорит заведующий хозяйством с видом человека, который знает свое дело лучше других, — что нет у нас сейчас ни железа, ни теса. — Паренек немало огорчен. — Ни железа, ни теса, — с сожалением повторяет он, — вот так.
Счастливая идея вдруг осеняет его, и глаза загораются восторгом.
— А не обойтись ли нам рубероидом?
Врач не обнаруживает ни малейшего удовольствия, идея не захватила его. Откуда ему знать, что рубероид — тот же толь, несколько лучшего качества.
— Впрочем, не стоит вам, Сергей Иванович, думать об этом, — предлагает заведующий хозяйством, — я как–нибудь сам… У вас и времени нет слушать меня, — виновато покосившись на Якова Гавриловича, говорит он, — может быть, только про комбикорм еще спросить?
— О чем?
— Про комбикорм, — уже более уверенно произносит он.
Сергей слышит это слово впервые.
— Не беспокойтесь, я и с этим управлюсь, обмозгую лучше не надо. Не угодно ли просмотреть этот балансик, — спрашивает заведующий хозяйством, — без него не дадут нам денег, нечем будет кормить больных.
— Я сейчас не могу, — говорит врач, — пожалуйста, в другой раз. Впрочем, дайте, я погляжу. «За двадцать стаканов клюквы, по пятьдесят копеек за каждый, — читает он вслух, — причитается десять рублей…»
Спрашивается, во–первых: не слишком ли это дорого? Правильно ли оформлен счет? Другой трудный вопрос: в соответствующую ли графу занесен расход? Так много этих граф, что трудно их не спутать. Так и есть, ошибка — не в том разделе сделана запись. Другая ошибка в графе, — клюква угодила не туда, куда надо. С подсчетом неладно, он откладывает на счетах несколько сумм и каждый раз получает другие итоги. «За ковку четырех задних ног и трех передних причитается…» С таким отчетом, пожалуй, лучше повременить. «Четыре задние ноги» — неужели ошибка? Какой сложный труд, утомительный, а тут еще, как назло, его ждут.
Точно зачарованный символикой цифр, врач, склонив голову, сидит неподвижно.
— Ладно, я управлюсь, — твердо заявляет заведующий хозяйством, — не беспокойтесь.
Он кивает головой, направляется к двери и вдруг спрашивает:
— Не слыхали ль вы, как кисель без крахмала варить? Кончился он у нас, а достать не успели. Не слыхали? Ладно, я потолкую с кухаркой.
Молодой человек уходит, а врач долго еще выводит на бумаге «руберойд», «комбикорм» и, озадаченный, смотрит на эти новые для него слова.
— Какой я, однако, скверный хозяин, о госте совсем забыл, — виновато улыбается Сергей. — Что же нового, отец? Как мать? Рассказывай.
«Он вовсе не сердится, это мне померещилось, — с облегчением думает Яков Гаврилович, — и глаза добрые–предобрые и улыбка прежняя».
Разговор длится недолго, Сергей что–то вспомнил, нахмурился, и выражение озабоченности затмило короткую радость.