Страница 115 из 154
— К твоему приезду берегли, — словно угадав его мысли, сказал отец, — никого не пускали и сами не бывали. Только уж когда разберет меня досада, заглянешь сюда. Отчитаешь тут сынка, который сам не едет и писем не шлет, и успокоишься.
Пока отец накрывал стол и готовил чай на электрической плитке, Андрей Ильич бродил по дому, заглядывал во все уголки, рассматривал и ощупывал некогда столь близкие его сердцу вещи: зеркало в вишневой раме, железная кровать на медных роликах и многое другое. Все они были знакомы и дороги и так основательно забыты, что он ни разу за эти годы не вспомнил о них.
Когда завтрак был съеден и чай с медом выпит, Илья Степанович шумно отодвинул свой стакан и как бы между делом спросил:
— А ты все еще такой, каким был? Всем веришь, веек любишь, а полюбив, забываешь к человеку приглядеться.
Он поглаживал свою клинообразную бородку и остро поглядывал на сына. «Не вздумай отнекиваться, — означал этот взгляд, — знаю я тебя, легковерного мечтателя, не впервые встречаемся, знаю».
Каждый раз, когда судьба сводила отца с сыном, один неизменно задавал этот вопрос, а другой усердно пытался на него не ответить.
— Да, все такой же, а ты как живешь?
Илье Степановичу не понравилось, что сын уклонился от ответа, и не счел для себя за труд повторить вопрос.
— Да, да, отец, такой же, — с доброй улыбкой произнес Андрей Ильич, — стараюсь исправиться, как могу стараюсь. Как твои дела?
Все это было сказано с такой подкупающей нежностью, что склонный раздражаться старик только пожал плечами.
— Мои дела всегда одинаковы — воюю.
— С пчелами?
— Зачем? У них санитария на высоте, не придерешься. С людьми договариваться куда труднее. Попробуй столковаться с моим инспектором, докажи этому плуту, что нельзя в одно время и богу и черту служить: угождать лавочникам и рестораторам и оберегать от пакости и грязи народ.
Он забыл уже, что сын отделался шуткой, уклонился от ответа, забыл старик и многое другое. Он словно обрадовался случаю посердиться, заклеймить ненавистного инспектора и заодно рассказать, как трудно ему следовать голосу совести и честно исполнять свой долг.
— Ты его, конечно, «на чистую воду выводишь», — вспомнил Андрей Ильич, как отец в таких случаях говорил, — «к стене припираешь», «спуску не даешь», так проучишь, что он «вовек тебя не забудет».
— Только так, — согласился Илья Степанович, простив сыну его легкомысленную иронию. — Только так! Он мне руку сует, а я ее не заметил, он на трибуну, а я из залы вон. Назначили тебя, злодея, инспектором, имей совесть честно служить. И, как крот, носом землю рою, по уши в грязи сижу, чтобы в районе был порядок: и за кухнями, и столовыми, мясными, колбасными, банями, парикмахерскими во все глаза смотрю. Хорошо ли, правильно ли хранят в магазинах провизию, часто ли моет руки продавец, показывается ли он врачам, в порядке ли у него санитарная книжка, — хлопот полон рот, а тут какой–нибудь бездельник мешает.
Он так и не сказал, чем перед ним провинился инспектор, хотя все время постукивал кулаком по столу, и голос его, мягкий и сочный, при этом звучал крикливо и резко.
«Изменился старик, — подумал Андрей Ильич, — прежде чем сказать недоброе слово, глазами сверкнет и резким движением раздвинет усы, словно они ему помеха. Не гневается, как бывало, не горячится, а ворчит…»
— Что тебе говорить, — неожиданно закончил Илья Степанович сердитой интонацией. — Какое вам — молодым людям — дело до наших споров и дрязг. Чего доброго, посмеешься еще над старым чудаком.
В его голосе слышались досада и недовольство собой. Все вышло не так, как хотелось старику: сын ускользнул от ответа, сам он не сумел послужить примером, нашумел и погорячился, как школьник. Андрей Ильич решил успокоить отца. Из опыта прошлого он знал, что лучше всего не перечить ему и согласиться. Он поспешил заверить старика, что история с инспектором весьма поучительна, таким людям уступать нельзя, он и сам на месте отца поступил бы так же. Илья Степанович молча выслушал сына и отказался принять его жертву. Он не поверил ни одному его слову и впал в еще большее раздражение.
— Без твоих советов обойдусь, — коротко, но убедительно проговорил он, — ты себе посоиетуй: не всем верить, не всех любить и твердости мужской набраться.
Он припомнил сыну все его прегрешения из времен далекого детства и, словно именно они были причиной его дурного настроения, все громче сердился и все сильнее постукивал кулаком по столу.
— И в институте ты, должно быть, такой же: со всеми компанию заводишь и правого и неправого к себе в гости зовешь.
— Почему мне с ними дружбы не вести? — примирительно спрашивал Андреи Ильич. — Наш директор Студенцов — прекрасный человек, добрый, прямой и искренний, ординаторы и профессора — милейшие люди, зачем бы я стал с ними ссориться или навязывать им свои взгляды?
— Вот, вот, — обрадовался старик неожиданной поддержке, — ты — чистой воды реформист, и нашим и вашим послужишь. Не знаю я твоего Студенцова, не знаю ординаторов и тем более профессоров, а тебя, фантазера, знаю. В облаках паришь, земли под собой не видишь.
Он пристукнул кулаком по столу и, как всегда, когда чувствовал себя виноватым, насупился.
Упреки отца не удивили Андрея Ильича, он знал, что старик недоволен собой и в таких случаях бывает несправедливым. Вместе с тем в его укорах было и нечто принципиальное. Неспокойный Илья Степанович, склонный вспылить по малейшему поводу, немало пострадавший за свою горячность, был убежден, что именно в бурном волнении сказывается подлинный характер человека; только жизнь, исполненная непрерывной борьбы и страданий, плодотворна. Излишнее спокойствие — свойство неполноценной человеческой натуры. Сына он причислял к этой несовершенной породе и в душе его осуждал. Андрей Ильич, спокойно переносивший упреки отца, на этот раз не уступил. Обиделся ли он, страдания ли сделали его менее сдержанным, или ему просто захотелось разуверить отца, — он устремил на него укоризненный взгляд и с легким упреком сказал:
— Не понимаешь ты меня и неправильно обо мне судишь, а называть коммуниста реформистом — нехорошо. Не такой уж я податливый и не такой бесхребетный, как это кажется тебе. Я только верю в человека, знаю, что на доброе он ответит мне тем же, незачем с кнута начинать. Человек не камень, на тепло откликнется теплом, а встретится такой, что с ним не поладишь, — не уступлю: рассорюсь и от себя прогоню.
Выражение рассеянности на лице Андрея Ильича сменилось сосредоточенностью, взгляд широко открытых глаз стал напряженным и острым. Только движения его оставались вялыми, словно нарастающая изнутри энергия сковывала их.
— Был у нас такой случай, — продолжал он. — Работал с нами ординатор — старый опытный специалист. Принимал больных, прописывал лекарства, оперировал неплохо. Всем хорош, одно неладно — никому и ни за что не поможет. Спросит у него молодой врач совета, не ответит, заметит, что хирург дал маху, — отвернется, не его дело учить, он ординатор, и только. На консилиуме за словом в карман не полезет, всю свою образованность покажет, но такое завернет, что скорее дело запутает, чем разъяснит. Посовестили мы его раз, другой — не помогает. Вызвал я его и говорю: нельзя в нашем деле знания при себе держать, от неправильных расчетов инженера рушатся дома, а у нас вырастает могила. Мы не вечны, надо спешить нашим опытом поделиться. Знаешь ли, отец, что он мне ответил? «Я, говорит, получаю семьсот рублей в месяц и деньги эти честно отрабатываю. Ни учить, ни воспитывать я никого не намерен, пусть этим занимаются профессора». Я не оставил его в покое, просил, уговаривал, сердился. Не помогло. Мы уволили его и в приказе записали, что он недостоин носить звание врача…
— Мы? — переспрашивает отец, и в голосе его звучит больше иронии, чем любопытства. — Кто же это «мы»?
— Директор городской больницы и я — главный хирург.
— Ты? — удивленный, спрашивает Илья Степанович.
— Да, я, — отвечает Андрей Ильич и продолжает: — Он явился с повинной. Пришел ко мне, обещал исправиться. Я отослал его к директору, но предупредил, что буду возражать против его возвращения на службу. Ему не место среди нас. Он понял меня и ушел.