Страница 29 из 66
* * *
Люди любят говорить, что противоположностью любви является не ненависть, а безразличие. Принято произносить это высказывание почтительным шепотом, как будто оно обладает волшебной целительной силой. Лучше, когда твой бывший партнер ненавидит тебя, а не игнорирует. Вообще, лучше, если люди тебя ненавидят, чем игнорируют.
В противном случае можно провести всю жизнь, уставившись в дуло противоположности любви.
Но я думаю, что все это ерунда. Абсурдная рекламная надпись для бумажных полотенец. Фраза для вышивки на декоративных диванных подушках. Как безразличие может быть хуже ненависти? Действительно ли гнетущей является мысль, что большую часть нашей жизни мы проводим в окружении людей, испытывающих к нам нечто худшее, чем ненависть?
Я не могу в это поверить. И я не поверю в это. Потому что, поверив, не смогу сейчас поднять телефонную трубку. Тогда мне нужно, отвечая безразличием на безразличие, просто не перезванивать своему отцу.
Но, разумеется, я все-таки звоню. Конечно же, я поднимаю трубку и набираю номер его сотового, наверное, уже в шестой раз за последние сутки, потом жду, когда произойдет переключение на голосовую почту. Я мысленно репетирую свою речь, немного сердитую, но не слишком вызывающую, и вдруг слышу резкий голос отца.
— Алло, это Кирк Пратт.
— Привет, папа, — говорю я. — Это Эмили. — Я уточняю, как будто у него есть еще дети.
— Привет, дорогая. Как у вас там дела? Нашли вы уже моего отца? — Он тихонько смеется собственной шутке, как будто дедушка Джек теряется постоянно, а я поднимаю шум по пустякам. Я чувствую, что начинаю утрачивать контроль над собой, мое тело подводит меня, проливая слезы, как обычно, когда я просто очень злюсь.
— Папа? — Голос мой начинает дрожать, и я вся сжимаюсь. Я кладу голову на кухонный стол, чувствуя лбом его прохладу. Я не могу выбрать, просить ли мне отца приехать к дедушке и убедиться, что я поступила в той ситуации правильно, или продолжать делать все самой и послать отца к чертовой матери. Оставить его решать проблемы Коннектикута, а не нашей маленькой семьи.
— Папа, вчера все было действительно очень серьезно.
— Извини, Эмили, одну минутку. — Я слышу, как отец прикрывает трубку рукой и говорит с кем-то поблизости о факсе в шести копиях. Тон у него жесткий, и я думаю, что люди, работающие на моего отца, боятся его. Интересно, хочется ли кому-нибудь убить его хотя бы в своих фантазиях, как мне иной раз Карла. — Я слушаю тебя. Извини. Я весь во внимании. Что случилось?
— Дедушка Джек заблудился. Мы с Рут нашли его случайно в какой-то закусочной. Он потерял ориентацию, папа. — У меня начинают течь слезы, одна за другой, они медленной вереницей бегут по моим щекам. Я не вытираю их. И не даю им проникнуть в мой голос. — Он не узнал нас.
— Проклятие, — говорит он. Я слышу, как он отмахивается от помощника и говорит ему строго: — Не сейчас.
— Расскажи мне подробно, что там произошло, — велит он мне. Отец вошел в образ политика, голос его внезапно звучит властно и требовательно. Это становится своего рода облегчением для меня, и я чувствую, как с моих плеч падает груз ответственности.
— Очевидно, ему некоторое время постепенно становилось хуже. Когда я была у него в последний раз, он казался в порядке, но я не уверена в этом. Рут пыталась намекнуть, но я не стала слушать ее. — Я словно каюсь, хотя знаю, что вины отца здесь столько же, сколько и моей. Он не показывался в Ривердейле несколько месяцев.
Я подробно рассказываю ему обо всем: как мы с Рут несколько часов искали его, как дедушка нас не узнал, как доктора заявили, что ему может быть только хуже; не описала лишь то, как дедушка Джек принял меня за маму.
— О’кей. Ну ладно, мы должны нанять ему сиделок, обеспечить круглосуточный уход и перевезти в то, другое крыло. Необходимо проверить его страховку. Я сейчас соединю тебя со своей помощницей, можешь на нее положиться. — Как обычно: сначала конкретика, потом эмоции.
— Это уже выполнено. Ты не перезвонил вчера, и сегодня я сделала все сама. — Моя единственная колкость, небольшая, но по последовавшей за ней паузе я могу судить, что он ее заметил. Может быть, это и жестоко с моей стороны, но надеюсь, он почувствует угрызения совести из-за своего отсутствия в Ривердейле.
Я даю отцу краткую информацию. «Голубой крест и Голубой щит», переезд на другой этаж, номер телефона главного лечащего врача. Я слишком зацикливаюсь на деталях. Как и мой отец, я нахожу их успокаивающими; это то немногое, что есть у нас с ним общего.
— Ему назначен прием у невропатолога на следующий четверг. Я рассчитываю туда попасть, но могу застрять на работе, — говорю я.
— Я приеду, — отвечает отец, к моему удивлению. — Конечно, я приеду. — Я снова слышу какой-то шум на заднем плане, после того как отец велит помощнице перекроить его расписание. Он летит в Нью-Йорк.
Я запрокидываю голову, опираясь затылком о спинку стула. Я закрываю глаза и несколько секунд просто молчу. Теперь мои слезы текут по лицу горизонтально, пропитывая волосы.
— Эмили? — окликает меня он. — Ты еще здесь?
— Я здесь, папа.
— Эмили, прости меня. Я скоро приеду.
— Я знаю, папа.
— Я рад, что ты была там вчера. Я… я не знал.
— Я знаю, папа. — «Лучше поздно, чем никогда», — думаю я. Пусть это лишь избитое клише для запоздалой открытки с поздравлениями ко дню рождения, я все равно обращаюсь к нему.
— Я люблю тебя, ты же знаешь.
— Я знаю, папа, — говорю я, что, конечно же, ложь. На самом деле мне хочется сказать ему: «Я знаю, папа. Я знаю, что ты не ненавидишь меня».
ГЛАВА 14
Проходя через турникет охраны по пути в свой офис, я не здороваюсь с Мардж. В первый раз за пять лет работы на фирме я не говорю «здравствуйте», или «с добрым утром», или «как поживаете» и даже не киваю. «Пошла ты на фиг, Мардж, — думаю я вместо этого. — Пошла ты. На фиг». Я нацеливаю на нее всю свою ярость, даже не глядя в ее сторону, не признавая ее существования, в отместку за все то время, когда она не обращала внимания на меня. Сегодня Мардж — воплощение всего плохого в моей жизни, и я направляю в эту непробиваемую мишень приступ злости. Я ненавижу Мардж по миллиону причин, но в основном потому, что знаю: она не заметит моего пренебрежения. Вследствие этого моя ненависть просто соскальзывает на пол, отваливается, как глина с моих ног, чертова желтая глина, в которую я ступила по дороге сюда. «Пошла ты на фиг, Мардж».
Когда я захожу в лифт, к нему бежит некрасивый мужчина в красивом костюме, чтобы придержать дверь. Карл. Я немедленно нажимаю кнопку «ход», но Карл меня опережает. Он просовывает руки между уже закрывающимися створками и, когда они снова распахиваются, вваливается в стеклянную кабину. На его лице сияет торжествующая улыбка, и мне понятно, что в этом, как и во всем остальном, чем он занимается, он видит свою очередную победу. «Да пошел ты на фиг, Карл, — думаю я, когда он заходит в лифт. — Пошел ты. На фиг». Но вслух я этого не говорю, и, когда Карл желает мне доброго утра, я и не пытаюсь проигнорировать его, не могу позволить себе такую роскошь. Он все еще мой босс, несмотря на свой член.
— Доброе, Карл. — Я умышленно опускаю слово «утро» — мой маленький акт мятежа. Я вовсе не желаю ему ничего доброго, и я даже не уверена, заслуживает ли он вообще этого утра. Я лично знаю массу людей, которые достойны его в гораздо большей степени.
— Эмили, я рад, что догнал вас. Мы получили несколько ящиков с документами по делу «Синергона», и мне нужно, чтобы вы их просмотрели.
— Несколько ящиков? — Я сохраняю спокойствие в голосе, хотя уже знаю, что за этим последует. По его насмешливому, небрежному тону я догадываюсь, что он собирается завалить меня огромной массой дел. Пересмотр документов, ни больше, ни меньше. Что означает огромное количество самой нудной работы, которую только можно себе вообразить, работы, которая способна довести человека до пьянства или до мастурбации в туалете, работы, которая в нормальных условиях выполняется кем-то, кто намного ниже по должности, чем я. Работы для людей, которые еще не заплатили свой взнос. Я свой уже заплатила. За пять этих долбаных лет. «Да пошел ты, Карл».