Страница 81 из 179
Алексей молча слушал эти взволнованные слова, но не имел ни возможности, ни желания что-либо произнести в утешение. Мария почувствовала это, и её глаза, ещё совсем недавно по-обычному весёлые и озорные, вдруг подёрнулись влагой.
— Маша, не надо ни о чём просить,— ответил он тогда.— Просто есть два мира: маленький наш, в котором мы жаждем себе покоя и счастья, и мир другой - огромный, объемлющий и превосходящий собою все без исключения эти узелки уюта. Ты знаешь, что я всегда мечтал о счастье с тобой и готов был за него драться и страдать. Но теперь что-то произошло, и я принадлежу другому миру. Я ясно вижу, что именно теперь я должен сделать, и если отступлюсь - то всё в моей жизни сразу же потеряет смысл.
— Но ты же любишь меня?
— Да, конечно. Я тебя люблю. Но в то же время есть нечто, ради чего я живу и во имя чего я вернулся из небытия. Прости, но в настоящий момент я не могу остановиться или изменить дорогу.
Он поднял свой взгляд к верхушкам деревьев, которые бесшумно покачивались под тихим дуновением невидимого ветра. Небесная лазурь запоздало пробивалась сквозь влажную дымку, которая местами таяла под лучами неяркого солнца, однако, словно не желая забирать с земли свою сокровенную пелену, продолжала цепляться за стволы и ветви, подпирающие небо. В дремотный покой влажного леса лишь изредка врывались далёкие детские голоса и автомобильный гул.
— Прости, если своим решением я причиняю тебе боль и заставляю переживать,— продолжил Алексей, не поворачивая лица и не опуская глаз, точно заприметил в высоте что-то необычное и важное, и теперь не хотел отпускать.— Я просто должен, должен дойти до конца. И лишь когда дойду - тогда жизнь, возможно, сделается прежней, и я смогу её вновь принять.
Произнеся эти слова, Алексей наконец повернулся к Марии. Трудно сказать, что нового увидала она в его возвратившемся взгляде, что изменилось в чертах лица Алексея - однако её губы внезапно задрожали, по щекам пробежала взволнованная дрожь, а глаза вспыхнули огнём.
— Я не хочу жизни другой, я не хочу ничего завтра и послезавтра, я хочу жить сейчас! Сейчас, и точка!— закричала она.— А ты - ты бессердечный, жестокий, злой человек! Зачем же ты меня сам позвал? Зачем внушил мне надежду? Я знаю - ты понимаешь, что ты скоро погибнешь, неизбежно погибнешь, и поэтому ты хочешь, чтобы я безутешно оплакивала тебя до скончания века! Так знай же, знай - я не буду плакать над тобой, потому что нельзя оплакивать глупость и чёрствость! Пойдём отсюда, Борис!
Прокричав последние слова, Мария, словно сама ими же ошеломлённая, на короткое время застыла, беспомощно опустив руки. Несколько первых жёлтых листьев, подхваченных с длинной берёзовой ветви тёплым ветерком, медленно кружа и покачиваясь, проплыли перед ней.
Потом, словно опомнившись, она метнулась, вцепилась в локоть брата и с силой попыталась его развернуть.
— Алексей… ну как же так?— растерянным голосом обратился к товарищу Борис.— Она ведь у меня сумасшедшая. Если вдруг решила - то и вправду уйдёт! Ну скажи же хоть что-нибудь…
— Сожалею, мне нечего сказать,— ответил Алексей.— Видимо, чему быть - того не миновать.
— И ты даже не желаешь заявить на прощание, что ты по-прежнему меня любишь?— с уже нескрываемым негодованием крикнула, полуобернувшись, Мария.
— Маша, я всё тебе сказал,— спокойно и серьёзно ответил Алексей.
— Ну, тогда спасибо! Спасибо за всё!
Борис ещё хотел, видимо, вернуться к разговору, но Мария более не позволила ему этого сделать. Освободив свою руку, она быстрым шагом зашагала прочь, вынуждая брата последовать за ней.
Алексей некоторое время продолжал глядеть на опустевшую тропинку, теряющуюся в тёмных зарослях подлеска, после чего, щурясь от изливающегося сверху непривычно яркого света, вновь поднял взор - и сразу же вскрикнул, пропуская сквозь ресницы жгучий и ослепляющий солнечный поток.
Эта секундная боль буквально стёрла и испепелила пульсирующим белым огнём все его прежние чувства, оставляя одно лишь желание дойти, доползти, достичь невыразимой, невозможной и фантастической развязки. Развязки, к которой склонялись жизненные пути всех тех, кто оказался причастным к судьбоносному фонду, когда-то по воле последнего русского царя учреждённого первым и последним “русским Рокфеллером”… И в оправдание чьих ошибок и искалеченных судеб теперь он и только он должен и обязан, чего бы ему это ни стоило, добраться до тайника, разбить замок и предъявить свету его содержимое.
Неважно, что именно окажется внутри, позволит ли спрятанное в тайнике сокровище облагодетельствовать Россию, спасти мир или, быть может, наоборот, оно выплеснет в мир очередной вал несчастий - это вопрос уже не его. Пусть Борис над ним поработает, если захочет,- это всё лучше, чем вынашивать дурацкие идеи о новой революции. На его же, Алексея, век досталось и революций, и войн, и триумфа неубиваемой буржуазной мечты. Путь отныне ясен и определён, и не пристало ему бежать его неизбежности. Всё получится, всё состоится, он дойдёт, он доползёт до цели!
Воцарившаяся в душе удивительная лёгкость, казалось, возвращала Алексея в состояние светлого и радостного пробуждения, которое когда-то посетило его в апрельском лесу. Только теперь оно было утяжелено сухим остатком пережитого и несильной, но по-прежнему живой болью от потерь. К счастью, эта боль не угнетала, не порождала отчаянья или страсти реванша. Самочувствие души оставалось светлым и задумчивым, как тонкая дымка на небе с проступающим сквозь бодрую сосредоточенность природы дыханием близкой осени.
Погруженный в подобные мысли, Алексей обошёл пруд, затем непроизвольно остановился, чтобы оглянуться назад, и удостоверившись, что никто не вернулся, спокойным шагом направился к аллее, ведущей из притихшего леса в направлении, откуда доносились звуки города.
*
Остановив на шоссе Энтузиастов таксиста-частника, Алексей велел отвезти его в Сыромятники, откуда фабричными задворками, свободными от стеклянных глаз видеокамер, отправился к путям Курского вокзала. Сориентировавшись по обстановке, он укрылся за забором и стал дожидаться отправления украинского поезда, следующего на Мариуполь. Едва состав тронулся, он в мгновение ока переметнулся на перрон и заскочил в не успевшую закрыться дверь вагона.
Вначале две тётушки-проводницы из Донбасса наотрез отказывались разрешить ему остаться, крича наперебой, что на границе его обязательно “ссадят”,- однако услыхав, что он сам сойдёт перед границей, сразу успокоились, а получив ещё и деньги - подобрели, пустили в свободное купе, напоили чаем, а ближе к вечеру - принесли из вагона-ресторана вполне сносный ужин.
Глубокой ночью Алексей сошёл в Белгороде. Чтобы не привлечь внимания, он поспешил сразу же покинуть территорию вокзала и провёл остаток ночи в одной из близлежащих рощ - месте скрытном, но не самом приятном из-за шатающихся поблизости пьяных бродяг. Выспаться не удалось. Дождавшись утреннего оживления, Алексей покинул укрытие, поймал машину и попросил отвезти его в одну из деревень, находящихся вблизи линии границы.
Отлично понимая, что в подобных местах каждый второй жилец может являться информатором пограничников, Алексей некоторое время, шатаясь по центру посёлка и выспрашивая про несуществующего знакомого, придирчиво подыскивал кандидата в проводники на украинскую территорию.
Ему повезло - возле сельпо он напал на одного ханурика, оказавшегося профессиональным контрабандистом. Ремеслом ханурика служила переправка через кордон под видом прицепной молочной бочки дешёвого украинского спирта. Как раз утром он доставил очередной груз, и теперь собирался обратно.
За десять тысяч рублей контрабандист с малоуместным в подобных делах комфортом в кабине старенькой “Нивы” без номеров, волокущей на прицепе грохочущую порожнюю бочку, не просто решительно и споро “перекинулся” на украинскую территорию по высохшему руслу безымянного ручья, надёжно скрытого от случайных взоров густыми зарослями,- но и доставил Алексея до вполне оживлённой дороги километрах в двадцати от кордона.