Страница 67 из 179
“Их жизнь под рукотворным Чёрным солнцем, согреваемым нашими душами, станет невозмутимой и вечной,— спокойно ответила женщина со стеклянными волосами.— Однако это не должно печалить нас, поскольку переживаемые нашими доминаторами чувства неизбежно придётся вырывать из вечности и заключать в отдельные мгновения, вне которых невозможно добиваться наслаждения. Бесконечность их мгновений будет оплачиваться бесконечностью наших коротких жизней, которые для нас - по-любому лучше пустоты. Мы привыкнем и согласимся с этим порядком, как продавцы рано или поздно привыкают и соглашаются с ценами, установленными покупателями, сколь бы низкими и несправедливыми они ни были. Тем более что между нами не будет никого, кто мог бы этот порядок оспорить - ведь Чёрное солнце освещает только рождённых под ним и невидимо для остального мира, ежели таковой где-либо ещё сохранится.”
Я понял, что мне довелось увидеть перед собой невесёлое грядущее, которое то ли имеет возможность состояться, то ли теперь уже состоится наверняка - как знать?- с целью не только разузнать о нём, но и что-то сообщить и донести в наш пока ещё живой мир.
Поэтому, обращаясь ко всем своим невольным собеседникам одновременно, я спросил:
“Чем я могу вам помочь? Что надлежит сделать мне, чтобы в грядущем мире хотя бы что-нибудь получило шанс измениться?”
Я не услышал ответа: над фантастической равниной воцарилось безмолвие, изредка перемежаемое доносящимся откуда-то сверху треском - видимо, это трещала от мороза сосна над моим блиндажом. Я догадался, что начинаю просыпаться, и взмолился ещё раз: “Так что мне делать?”
И тогда мне померещилось, что я слышал в ответ чьё-то удаляющееся бормотание, из которого сумел различить единственный обрывок:
“…Ищите доказательства!”
Затем оглушительно затрещала и обрушилась вниз под тяжестью снега сосновая ветка, в лицо ударил скопившийся у земли холод, и я очнулся в привычном прежнем мире. И этот мир, как я сразу догадался, едва ли теперь будет ко мне более приветлив.
FIN
Наверное, уже наступил март: в лесу становится заметно теплее, иногда раздаются крики выживших птиц.
Я теряю последние силы, и, наверное, более уже ничего не дождусь.
“Ищите доказательства!” — постоянно звенит в ушах странная и непонятная фраза из окончания моего страшного зимнего сна.
Какие доказательства? Разве я не имею доказательств и знания того, как устроен современный мир, обречённый истреблять себя в трусости, преступлениях и войнах? И если даже и существует иное будущее, разумное и справедливое, то пребывает оно, увы, не здесь и не на этой земле, а разве что в сказках да в моих угасающих мечтах…
Не думаю, что я запутался в этих мечтах, хотя всё последнее время подозреваю себя именно в этом.
Наверное, я сделал всё, что должен был сделать, и совершил всё, что мог совершить. Но в то же время не узнал даже малой доли того, чего желал бы знать, прежде чем моё дыхание навсегда прекратится.
Однако самое горькое, как я понимаю теперь - поскольку привык к боли и потому переживать, как прежде, уже не могу,- что я больше никогда не услышу единственного и самого дорогого для меня голоса. Этот весёлый голос стоит всего, что я имел и мог бы иметь, и теперь, когда кроме него у меня более ничего не остаётся, он сделался для меня дороже всех сокровищ мира.
Что ж! Мне не первому и не последнему проходить этим путём.
Два библейских пароля так и остались мне неведанными.
Ведаю из всех святых слов лишь одни: “Вкушая, вкусих мало меда, и се аз умираю…”
Глава одиннадцатая
Ясные дали августа
Хотя Геннадий Геннадьевич Фуртумов и имел возможность уже в субботу или воскресенье навести справки о учрёжденном по его инициативе розыске подозрительного молодого мужчины, обнаруженного в ржевских предместьях, он не стал этого делать. Когда же в понедельник выяснилось, что по причине формализма со стороны порученца задание на розыск было отправлено без должного контроля, а до исполнителей дошло и вообще в невообразимом виде, он также не стал никого наказывать.
Ведь если говорить честно, то для того, чтобы порученец взялся за задание с подлинным рвением, Геннадию Геннадьевичу всего лишь требовалось дать особый знак, какового он не дал. Ибо как известно, в каждом ведомстве есть особые знаки, разделяющие формальное выполнение задания от жёсткой работы на результат, и знаки эти самые разные - от цвета чернил на поручении руководителя до определённого способа поправления боссом галстука во время соответствующего разговора.
Геннадий Геннадьевич, отдавая поручение по поимке “засветившегося” Алексея Гурилёва, никаких подобных знаков не обозначал, поскольку не был уверен сам, стоит ли с поимкой спешить. Предоставив возможность событиям на ближайшие несколько дней развиваться так, как они должны были развиваться сами по себе, он втайне надеялся, что искомый им человек или группа лиц, почуяв опасность, начнут совершать оплошности и оставят следы, ценность которых может оказаться на порядок выше показаний, добытых на преждевременном допросе. К тому же шеф тайной финансовой службы прекрасно знал, что любой, кто однажды попадал под его колпак, в условиях современных технологий слежки и контроля не имеет шансов вновь скрыться.
Поэтому когда в понедельник с утра Геннадий Геннадьевич выслушал доклад о неудаче с поимкой подозреваемого, он как ни в чём не бывало выдал рабочие поручения по выявлению местонахождения беглеца в Тверской области, Москве и в других крупных городах, не забыв поблагодарить сотрудников за “хорошую службу”. Отдельной директивой он запросил подробный отчёт из региона, раскрывающий все имеющиеся оперативные материалы.
Результаты по исполнению этой директивы не заставили себя долго ждать, и, надо сказать, оказались в известной степени обескураживающими.
После конфуза с задержанием и последующим взятием на поруки местной миллионершей “гастролёра из Министерства культуры” сотрудники проштрафившегося патруля немедленно получили от осознавшей свою вину перед ними Изольды Донатовны по пятьсот тысяч рублей каждый, после чего категорически отказались отвечать на любые вопросы служебного расследования. Не помогла даже угроза увольнения из полиции - возможно оттого, что на этот случай посвящённая в судьбы мироздания миллионерша пообещала им ещё по миллиону.
К капитану Расторгуеву, приехавшему на поимку Алексея во внеслужебное время и никого не поставившего о том в известность, вопросов или претензий в принципе быть не могло. Так бы и сошло это странное дело на тормозах, если б сменщик Расторгуева, участвовавший в те выходные в задержании со стрельбой каких-то хулиганов, не передал в прокуратуру, вынужденную по факту применения оружия проводить рутинную проверку, автомобильный видеорегистратор, который накануне из-за забывчивости капитана записывал ночные события у особняка. Сотрудница же прокуратуры, помня, что после апрельского ЧП Расторгуеву был объявлен выговор с предупреждением, немедленно переслала компрометирующее видео в службу собственной безопасности, и таким образом нежелательная для всех тайна вылезла наружу.
В результате невезучий капитан Расторгуев оказался в положении печальном и абсолютно со всех сторон проигрышном. Повторное упущение столь серьёзного фигуранта, на которого, помимо подозрения в умышленном убийстве, поступила ориентировка из самой Москвы, тянула на пособничество и преступный сговор. При этом если наказание со стороны своих товарищей в погонах ещё как-никак можно было снести, то как быть с тем, что по первому эпизоду он превращался в “отмазчика” убийцы Шмальца? А может быть - и в прямого соучастника гибели мафиозо, за что ему, дело ясное, не уйти от ответа перед местными криминальными кругами! Поэтому у капитана оставался только один способ, чтобы уцелеть,- рассказать всё так, как было на самом деле.