Страница 58 из 179
Полковник замолчал. Потом он повернулся к чёрному наглухо зашторенному окну и раскурил небольшую сигару. Дым быстро заполонил купе и мне, как человеку некурящему, пришлось приложить усилия, чтобы не раскашляться от дыма. Несмотря на немалую опасность подрыва полотна советскими партизанами, поезд двигался достаточно быстро. Белая скатерть с разложенными на ней хлебом, колбасой и бокалами вина, бордовый бархат диванов, бесконечно повторяющиеся в зеркалах отражения ярко горящих электрических светильников - всё это выглядело настолько мирным и привычным по прежним поездкам в Ленинград или Севастополь, что я начал сомневаться в реальности полыхающей вокруг войны. Но убежать от войны даже в коротком забытьи было невозможно, настолько сильно её присутствие всё заполняло и подавляло собой.
Чтобы вырваться из оцепенения, мне пришлось долить ещё портвейна и выпить несколько глотков.
— Выходит, полковник, война не нужна ни Германии, ни Советскому Союзу?
— Да, не нужна. Если б вы знали, с какой радостью в августе тридцать девятого в Берлине был встречен договор о мире, который наш рейхсминистр заключил со Сталиным! Совершенно незнакомые люди на улицах и в парках приветствовали друг друга, поздравляли, как поздравляют с великой победой, угощали пивом и рейнвейном! А когда в июне мы объявили вам войну, в городе воцарились разочарование и траур. Немцы не желали этой войны, как, думаю, не хотели её и вы. Теперь миллионы людей с обеих сторон уже никогда не вернутся к себе домой. А те, что выживут - больше никогда не станут прежними.
— Думаете, что мировая война - тоже работа банкиров?
— Да, но только косвенно. Войну, как ни крути, начала Германия, и я, германский офицер, не боюсь в этом признаться. Однако причиной того, что мы ринулись в эту прорву, стало совершенно наглое поведение мировых финансовых заправил, после Великой депрессии окончательно потерявших совесть, а коммунистическая Россия, которая, если судить по лозунгам, должна была им противостоять, вдруг запела с ним в унисон.
— Мне кажется, мы не пели с буржуями в унисон. Просто некоторые черты двух моделей будущего - их и нашей - внешне оказались немного похожими друг на друга.
— Немного похожими? Вы, Рейхан, плохо слушаете своего вождя, который не перестаёт повторять, что “троцкизм сомкнулся с наиболее реакционными кругами империалистической буржуазии”. Однако это только для вас “троцкизм” - нечто неведомое и ужасное, для всего же мира он считается небольшой вариацией вашего основного курса. Так что делайте выводы.
— Я не могу согласиться, у нас с капитализмом принципиально разные цели. В конце концов, советский идеал человека при коммунистической формации, если разобраться, очень схож с германским идеалом сверхчеловека.
— Пустые разговоры! Эта война окончательно превратит людей в придатки машин и навсегда уведёт от сверхчеловечества. Рухнут и пропадут ещё уцелевшие ремёсла, распадутся крепкие семьи, исчезнут старые добротные фабрики со своими глуповатыми и сентиментальными хозяевами - взамен всего этого придут грандиозные общемировые корпорации, которые превратят всех выживших в пожизненных данников и должников. Англия и Франция, в цвета которых сегодня закрашена большая часть суши на мировых картах, станут безвольными и провинциальными осколками своих рухнувших империй. Мировая власть сосредоточится в Америке, туда же окончательно перетекут и все мировые деньги. Кстати, в Берлине не сомневаются, что не позже декабря Соединённые Штаты объявят нам войну.
— Об объявлении Америкой войны твердят уже несколько лет, но похоже, это только разговоры.
— На сей раз нет, увы. Они объявят нам войну тогда, когда положение Красной Армии станет совсем критическим, а вермахт понесёт неприемлемые потери. Но от объявления войны до вступления в неё американских войск пройдёт ещё немало времени, поскольку их задача - не прекратить кровопролитие, а пролить как можно больше чужой крови. Нашей с вами, прежде всего.
— Я бы очень хотел, полковник, чтобы наши страны одумались и попытались заключить мир. Возможно, после взятия вермахтом Москвы прекращение огня на фронтах и мирные переговоры станут реальностью.
— Я бы тоже очень хотел, чтобы произошло именно так. Но так, увы, не будет. После оккупации вашей столицы боевые действия по объективным причинам прекратятся до весны, а летом сорок второго вермахт планирует дойти до Урала. Восточнее Урала Германия ни при каких условиях продвигаться не собирается. Мы выйдем к границам прародины готов, немного там постоим и затем, увы, покатимся назад.
— Почему вы так считаете?
— Потому что вы, русские, войну уже выиграли.
— Разве?
— Именно так. Вы уже надломили силы вермахта, а следующим летом надломите и наш дух, в то время как ваши собственные силы и дух будут только укрепляться. Нашим единственным шансом одержать безоговорочную победу мог бы стать выход к Москве не позже конца августа и при том, что большая часть Красной Армии сложит оружие без боя, как поступили французы. Вы же, терпя от нас поражение за поражением, продолжаете бороться. А ведь хорошо известно, что два упорных оборонительных сражения - это почти то же, что успешное наступление. Так что я уже ясно вижу красные войска марширующими к бывшей польской границе.
Мне показалось, что после достаточно искренней беседы полковник решил намеренно направить разговор на провокационные темы, чтобы получить возможность поймать меня на каком-нибудь скользком моменте. Хотя если судить по правде, то после прочтения моего дневника у меня больше не могло быть от него тайн. Тем не менее я решил поостеречься.
— Мне тяжело об этом говорить,— произнёс я, стараясь говорить максимально искренне и открыто,— но меня раздирает противоречивое желание помочь: помочь как своей стране, что совершенно естественно, так и помочь Германии, в которой за образом агрессора я ясно распознаю точно такую же жертву. Что вы мне посоветуете?
Кольб внимательно посмотрел мне прямо в глаза, словно желая удостовериться, насколько я откровенен перед ним.
— Я посоветовал бы вам,— ответил он спустя некоторое время,— ничего не предпринимать.
— Боюсь, что в моём положении это невозможно - ничего не предпринимать.
— Почему невозможно? Я же отказался от мысли отправить вас в разведшколу. Кстати - вы совершенно не цените свого привилегированного положения. А между прочим, сын Сталина, попавший к нам в плен, содержится в концентрационном лагере и каждый день участвует в обязательных работах.
— Вы хотите сказать, что орудуя киркой в концлагере, я принесу Рейху и грядущему человечеству больше пользы?
— Я хочу попросить вас время от времени задумываться о своём фактическом положении и не считать себя гражданином мира, которому все должны. В конце концов, вы можете погибнуть не от пули немецкого часового, который примет вас за партизана или диверсанта, а от пули русского снайпера. Сталину ведь не нужны свидетели его поражений - иначе как вы объясните, что возле лагеря, в котором содержится его сын, мы недавно ликвидировали целую группу русских снайперов, заброшенных туда с единственной целью его застрелить!
— Я ничего не знаю об этом, поймите… Моя задача - всего лишь оказаться в Москве, и разве она противоречит вашим целям?
— Хорошо. Вы желаете быть в Москве - и вы там окажетесь, как только вермахт вступит в красную столицу. Если условия службы мне позволят, то я окажу вам всяческую помощь в розысках того, что вы желаете найти, после чего посоветую вам уехать в какое-нибудь безопасное место, чтобы дождаться окончания войны. Вы, Рейхан, человек умный, и быть может, вы воспользуетесь этим временем, чтобы понять, как лучше распорядиться вашим всемирно значимым состоянием. При этом лично я просил бы вас об одном - помнить, какую страшную опасность для традиционной цивилизации представляет передовая финансовая система, попавшая в руки кучке негодяев и колдунов, и предпринять хотя бы что-нибудь, чтобы немного ослабить их безжалостную хватку.