Страница 42 из 179
— Пустая затея. Если под антифашистскими силами вы разумеете зарубежных сторонников Льва Троцкого, то их значение в борьбе с Гитлером на сегодняшний день минимально. Чтобы одержать верх в войне, Сталину нужна поддержка западных демократий, а она ему и без нас будет оказана в полном объёме.
— Однако западные демократии начнут оказывать нам помощь - во всяком случае помощь настоящую,- только если мы прогарантируем им ревизию наших взглядов. То есть если после войны вернёмся к чему-нибудь типа нэпа, а лучше всего - откроем двери перед западным капиталом. А мировой пролетариат нам подобного разворота не простит.
Тезис про приход в СССР после войны “западного капитала” был непреднамеренным экспромтом, причём экспромтом чрезвычайно опасным. Но ради поставленной цели я решил более не считаться с риском.
— Я полагаю, что именно так и будет,— неожиданно ответил Раковский.— К нам придёт западный капитал, рабочие успокоятся, и это будет означать не только напрасность чудовищных жертв революции, но и нашу победу.
— Простите, о чьей победе идёт речь?— не понял я.
— О победе тех, кого вы именуете троцкистами.
— Вы отождествляете троцкизм с западным капиталом? Я не ослышался?
— Нет, вы не ослышались. Вы просто плохо читали Маркса. Но я не хочу играть с вами в кошки-мышки и подлавливать на незнании законов диалектики. Если хотите знать правду - то правда состоит в том, что финансовый капитал, который давно сделался ведущей силой западных демократий, умерщвляет капитализм значительно лучше любой пролетарской диктатуры.
— Финансовый капитал вместо революции? Но как такое может быть?— переспросил я, отказываясь верить тому, что только что услышал.
— Элементарно. Судите сами. Капитализм исторически обречён, поскольку основывается на изъятии прибавочной стоимости. Прибавочная стоимость создаётся трудом класса рабочих, а расходуется паразитами или узколобыми фабрикантами, неспособными видеть перспективу,- общество в таких условиях не может нормально развиваться. Открытие Марксом прибавочной стоимости абсолютно гениально и никем и никогда не сможет быть опровергнуто. Однако утверждать, что Маркс придумал и пролетарскую революцию в качестве могильщика капитализма, могут лишь те, кто плохо его читал. А Маркс прямо указывал, что финансовый капитал, подминающий под себя капитал традиционный, принципиально не содержит механизма по созданию и эксплуатации прибавочной стоимости. Финансовый капитал эту прибавочную стоимость - точнее, её стоимостной эквивалент - лишь изымает и перераспределяет, то есть выполняет ту же самую работу, что и пролетарское государство. Но заметьте - выполняет её значительно более квалифицированно и в интересах общества целиком. Поэтому совсем скоро, когда командные высоты в мировых финансах перейдут от карикатурных буржуа к высокообразованным технократом, на большей и, безусловно, лучшей части планеты наступит социализм. Между прочим, первой атакой на капитал стал антитрестовский закон, продвинутый американским президентом Теодором Рузвельтом ещё задолго до нашей революции. Благодаря этому закону по крупнейшему промышленному капиталу в Америке был нанесён удар такой силы, от которого он не оправится и будет вынужден шаг за шагом передавать власть в руки банкиров, на которых антитрестовские лимиты не распространяются.
— Невероятно! То есть выходит, что западные демократии собственным ходом движутся к социализму, а наша революция была как бы и не нужна?
— Ну почему же не нужна? Российское самодержавие довлело едва ли не над целой третью мира - если брать в счёт Китай и другие дикие окраины. Поэтому без революции в России, без свержения деспотии Романовых всё мировое развитие, весь прогресс оказались бы отброшенными назад на десятилетия, если не на века. Ну а то новое самодержавие, которое сегодня возрождается у вас в СССР,- это чистой воды регресс, антиреволюция, с которой мы, кого вы именуете “троцкистами”, пытались развернуть борьбу.
Услышанное от Раковского меня поразило. В его академически отточенных фразах я не находил ни единого противоречия. Но примириться с мыслью, что подлинный социализм сегодня строится на Западе, а наша страна пытается лишь грести против потока истории - это было для меня слишком, в своих вольностях я не имел права заходить столь далеко!
— Вы против правил вытаскиваете меня на откровенность,— ответил я, понемногу приходя в себя,— и теперь, чтобы продолжить наш разговор и обсудить некоторые важные вещи, я должен буду с вами согласиться. Тем более что в некоторых моментах вы правы, и правы безусловно. Но что будет со мной? Как прикажете мне поступать?
— Ну, во-первых, приказываете здесь вы, а не я. А во вторых - вы не бойтесь! Здесь нет переводчика и никто не понимает, о чём мы с вами сейчас разговариваем на языке Вольтера. Если нашу беседу записывают, то запись должны будут отвезти в Москву и там расшифровать, на это уйдёт несколько дней. А за это время вы успеете объясниться перед начальством за свои неправильные слова. Или - убежать к немцам, разве вы не исключаете для себя такую возможность?
Я снова оказался поражён, и на этот раз - дьявольской проницательности своего собеседника. Ведь данная мысль, как бы невзначай подброшенная Первомайским, и в самом деле начинала временами меня посещать - хотя я связывал её проявления исключительно со своим “вживанием в роль”. Неужели Раковский способен читать, что у меня в голове? Или этот старик, который лишь на три года младше Ленина, испивший до дна чашу личного страдания, непостижимым образом прозревает во мне лишь тёмную сторону и отказывается воспринимать меня целиком, как я есть, со всеми моими доброжелательными иллюзиями и надеждами?
Поэтому я решил, что должен открыть ему себя с другой стороны.
— Да, я готов во многом согласиться и быть откровенным с вами,— ответил я Раковскому, заглянув в глаза, которые показались мне провалившимися в какую-то пустоту.— Более того - не буду скрывать, что направляясь сюда, я испытывал тайное желание исповедать вам многие свои сомнения и недовольства по отношению к советской жизни. Как человек умный и тактичный, вы бы выслушали меня, по крайней мере, без злорадства. Но с другой стороны, я вырос именно в этой стране и в эту эпоху, впитал в себя все их мечты и заранее простил ошибки. Я догадывался, что многое идёт не так, что наши старые теории начинают всё более и более расходиться с жизнью - однако после того, что я услышал от вас, я сбит с ног и повержен. Вы безусловно правы, но ваша правда - убивает. Поэтому те, кого вы называете сталинистами, где-то глубоко внутри, наверное, вполне могли быть готовы с вами согласиться, однако в один миг изменить всему, что создано таким трудом, такой кровью - разве такое возможно? Не оттого ли однажды пробежавшая между вами неприязнь взметнулась до высот религиозной войны?
— От того самого. Простите и меня, что излил на вас всю свою желчь сразу и не подумал, что вы можете отличаться от тех других, с оловянными глазами… Но знаете - если бы меня приволокли к вам на беседу из переполненной пятиместной камеры, я мог бы быть ещё более резок.
— А в какой камере вас содержат?
— В пятиместной. Однако с четверга я там один, и потому могу спокойно предаваться своим мыслям. Кстати - вы не знаете, почему в тюрьме сделалось так тихо?
— Знаю,— ответил я, стараясь глядеть в сторону.— Всех политических заключённых расстреляли одиннадцатого сентября, я видел длинный список на нескольких страницах.
— А разве я - не политический?
— Ваша фамилия стояла в том списке одной из первых. Однако затем поступила телефонограмма, чтобы вас не трогали.
— Да… Всё-то вы знаете. А ещё говорите - не чекист!
Я заметил, что в этот момент в погасших глазах Раковского на мгновение вновь вспыхнул огонь, безошибочно выдававший человека недюжинной воли и не растерявшего бешенной энергии своей когда-то неограниченной власти. Однако буквально через секунду этот эмоциональный всплеск стал затихать.
— Мне позволили взглянуть на расстрельный список исключительно в силу моей миссии,— ответил я, отлично понимая, что для Раковского эти слова не являются ни малейшим доказательством.