Страница 165 из 179
— Это всё так, но ведь правила всегда могут переписать под себя те, у кого есть деньги,— решил я развить эту мысль, определённо меня заинтересовавшую.— Возможно, после революции стоило сразу же деньги навсегда отменить, как призывали Маркс с Энгельсом?
— Полнейшая глупость, за которую как раз лукаво выступал Троцкий,— без колебаний отчеканил Сталин.— Тогда бы мы немедленно рухнули в самую страшную из деспотий. Требовался другой путь. Нужно было научить людей перестать обращать на деньги внимание, начать жить чем-то другим… Например, что первым приходит на ум,- обратиться к Богу. Однако Бог - он слишком, слишком далёко, а его правда - отнюдь не об этом мире. Большинство людей это чувствовали и понимали, и потому после революции они если не плевали на церковь, то уж по крайней мере не желали в её сторону смотреть. Товарищ Сталин ни в коей мере не являлся заменой Богу, хотя мои недруги об этом твердили и ещё долго будут взахлёб твердить, что я, дескать, только того и желал… Товарищ Сталин должен был стать понятным и всецело человеческим примером, что если собрать волю и силы в кулак, то можно зажить справедливо. Но этот мой план так и не сработал - я слишком много должен был отвлекаться на борьбу и слишком мало сумел прожить.
Замолчав, он опустил взор и вновь принялся теребить пальцами свою несчастную трубку.
— А ведь вы правы,— ответил я ему, немного подумав.— За негодностью пути, на который вы попытались ступить, мы вновь возвращаемся к тому, что долговременно управлять миром можно лишь с помощью денег. Если деньги вывести за рамки чистого рынка, то есть забыть, что они суть обслуживающий этот рынок механизм, смазка, так сказать, рыночного обмена,- то деньги вскоре сделаются грандиозной, вселенской, всесокрушающей силой. Трижды был прав Раковский, когда убеждал Рейхана в том, что настоящий коммунизм построят не большевики, а международные банкиры. Банкиры далеко не наивные люди - их метод действительно будет эффективнее любого насилия, внушения и даже хвалёного саморегулирования.
— А что это за метод у банкиров, товарищ Гурилёв? Можете пояснить, в чём именно его суть?
— В том, что любое развитие общества можно купить, соответствующим образом оплатив. А ещё можно, оплачивая хлеб и зрелища, покупать отсутствие развития, если потребуется. Или даже покупать антиразвитие, оплачивая смену человеческих убеждений и беспамятство. Причём лучше даже не платить вперёд, а делая всех должными, приводить к покорности, как когда-то сюзерены приводили к покорности своих вассалов.
— Так просто?
— Не совсем. Для того чтобы иметь возможность действовать подобным образом, нужно обладать не просто большими деньгами, а деньгами неограниченными. Причём эти деньги должны быть устроены так, что когда их снимаешь со счёта и платишь, их как бы не становится больше, то есть товары не исчезают, а цены не растут.
— Просто так деньги печатать? Думаете, что подобное возможно?— снова спросил меня Сталин, совершенно не позволяя мне понять, ищет ли он ответ или издевается над моими рассуждениями.
— Подобное возможно при двух условиях,— ответил я, стараясь говорить дружелюбно и спокойно.— Первое условие состоит в том, что общество должно верить, что у тех, кто печатает деньги, есть в запасе бесконечно много всего, чем, если что случится, они эти деньги обеспечат. Второе условие - те, к кому эти дополнительные деньги в итоге приходят, должны воспринимать их не столько как средство для расширения потребления, но прежде всего как высшую жизненную ценность, которую они желают сохранить для будущего, и потому вместо магазина или рынка кладут обратно в банки. С появлением единой мировой валюты, которой сделался американский доллар, эти два условия выполняются, и так отныне вертится мир.
Сталин задумался и вновь принялся крутить в ладони пустую трубку.
— Думаю, вы правильно рассуждаете,— продолжил он по прошествии минуты или двух.— Я тоже и чувствовал, и понимал, что не пришло ещё время для другой жизни, поэтому рано, очень рано товарищ Сталин похоронил Джугашвили и провозгласил в этом мире себя.
— Но ведь не мы выбираем историю…
— Правильно, не мы. А что я мог поделать, если она сама буквально вышвырнула меня на вершину власти? Дважды - в двадцать восьмом и тридцать пятом - я хотел оставить власть, уйти в тень, снова сделаться мирным Иосифом - однако поступить так было сродни самоубийству! Мне бы не дали и трёх дней прожить в уединении и тишине, даже если бы я сбежал из Кремля на самый дальний край земли… Поэтому мне пришлось продолжать, утешая себя красивой сказкой про товарища Сталина, заниматься грязной и кровавой политикой. Вот вы, товарищ Гурилёв,- вы побывали в России спустя почти шестьдесят лет после моей смерти, так подскажите - что именно люди связывают со мной, когда меня вспоминают?
— По-разному, товарищ Сталин. Мнение о вас в современной России разделено практически пополам. Одна часть людей вспоминает только репрессии, другая - Победу над фашизмом. Правда, когда последние вспоминают Победу, то имеют в виду, что она - значимее репрессий, то есть мысль всё равно подсознательно возвращается к ним.
— Да, это так,— тихо ответил Сталин.— Спасибо, что сообщили правду. Я тоже с самого начала понимал, что иду на дело, за которое меня будут больше проклинать, нежели вспоминать с благодарностью. Знаете - в годы моей юности у всех проницательных людей существовало ясное предощущение, что в двадцатом веке должно будет пролиться очень много крови. Я думаю, так было из-за того, что человечество вступило в этот век с очень большим числом идей и представлений, как надлежит жить. Мало того, что эти идеи были несовместны, но ещё каждая из них выводила свою собственную справедливость из предпосылок неполных или заведомо ложных, заставляя миллионы наивных людей во всё это верить. Идея коммунизма, в которую я по молодости верил столь же страстно, была из их числа.
— То есть выходит, что вы управляли страной, не веря в идею, которая была начертана на её лозунгах?
— Да. Эта идея умерла вместе с романтиком Джугашвили. У меня же, у Сталина, не имелось какого-то единого и неизменного на годы вперёд плана, кроме желания чистой правды и чистой справедливости. Миллионы людей это видели и поддерживали меня за эту абстрактную, однако очень близкую им веру. С другой стороны, согласитесь, государственные действия не могут мотивироваться абстрактными идеалами - для них нужны конкретные, наукой выверенные доводы, а их-то мне как раз не доставало. Поэтому как только эта человеческая вера стала угасать, все мои дела сразу же сделались жестокостью и сумасбродством.
— Не казните себя, товарищ Сталин. Люди разбираются…
— Люди разбираются? Какие люди?
— Хотя бы те, кого я встречал в России спустя почти шестьдесят лет после вашей кончины…
— А они - красивые люди?
— Почему обязательно красивые? Разные там люди… самые различные.
— Просто мне всегда казалось, что у красивых людей должно быть честное и благородное сердце. Я всегда покровительствовал красивым людям и особенно им доверял… В руководстве Красной Армии и в Совнаркоме было намного больше красивых людей, чем в западных штабах и правительствах. Мне хотелось верить, что из этой плеяды красивых людей вырастет новое поколение, которое сделает мир другим - поэтому если кто-либо из них меня обманывал, то я терял контроль над собой… Такое случалось, но нечасто - пусть историки подтвердят. Прежде всего, я не жаловал отъявленных негодяев, лгунов, перерожденцев и прочую шваль. Троцкий, заметьте, не был таковым - я ведь имел возможность много его раз уничтожить, однако позволил уехать из страны и спокойно проживать за границей, пока он не предал нас всех и не сошёлся накануне войны с фашистами.
— То есть вы тоже в своё время относили Троцкого к категории красивых людей?
— И продолжаю относить. Троцкий - яркий и умный политик, за которым шли миллионы по всему миру. И хотя в России наши с ним пути навсегда разошлись, я был не против, чтобы он занимался революционной борьбой в других странах. Между прочим, именно по этой причине до самого начала войны мы не мешали Троцкому и его людям искать ваши царские сокровища. Что плохого в том, если бы они пошли на дело, скажем, революции в Мексике или народного восстания в Британской Индии? Или, как вы сами утверждаете со слов Раковского, ускорили бы социализацию в странах Европы?