Сборник рассказов

– Я зачислен в десятый,– выбуркнул Костя, которому назойливость ее не понравилась.– Я пойду к себе, вещи сложу.

Роза не успела ответить, потому что в дверь постучали и на позволение хозяйки: «Открыто!», в комнату вошла девушка.

– Здрасьте!– поспешно от порога поздоровалась она со всеми, кто были тут.– Костька, мне сказали, что ты вернулся!

Он молчал, и она обратилась к Розе:

– Мы тоже в доме этом живем, только в другом подъезде. Меня Ниной звать. Он сбежал и никому не сказал, лишь письмо оставил. Тетя Клава так убивалась! Она очень войны боится. Я ей говорила, что он вернется!

Костя хмуро посмотрел на нее.

– Я пойду,– повторил он соседям, однако Роза удержала его:

– Костя, может быть тебе все равно, а мне неприятности ни к чему, у меня их и так довольно. Милиционер велел – с рук на руки твоей матери. Раз он приказал, значит – все. Ты меня пойми правильно.

– Никуда я не денусь. Честно. Что мне, тут сидеть, вам мешать? Я на лавке во дворе буду. Пускай Осип со мною тоже, чтобы вам поспокойнее. Мамка только – после семи. Вот – мой вещь-мешок, здесь оставлю.

– Вы не бойтесь, он не обманет!– вступилась Нина за Костю.– Он у нас знаменосец в школе! Осип, пойдем?! И я с ними буду тоже!

Не дождавшись новых возражений, молодежь двинулась к выходу – первым Костя, за ним Осип и последнею вышла Нина. Роза молча посмотрела ей в след, скользнув взглядом по ее платьишку, скромненькому из ситца.

Двор не произвел на Осипа впечатления. Вдоль забора громоздились поленницы, туалет, перекошенная от старости баня, посреди двора пестрела лужайка и торчали столбы с веревками для белья. За забором горбилась крыша Водной.

Они сели у стены на скамейку, разговор никто не спешил начать. С берега несся шум, не такой как до войны, непривычный – ребятня то начинали кричать, купаясь, то, опомнившись, замолкали.

Нужно было о чем-нибудь говорить. Нина начала первой:

– Костя, а Семашиха, бают, мужа своёго простила. Побежала по перрону за поездом, заорала и давай голосить: «Толя! Толя! Толя!» – навзрыд. Все то бабы там как чумные, а она, говорят, пуще всех!..

Эта тема занимала в поселке многих, особенно девушки расходились во мнениях, правильно ли Семашиха сделала? Всем известно было, что Толя Семашин, молодой непутевый парень, весной резался с мужиками в картеж и, проигравшись, по пьяни, поставил на кон свою жену. Он, конечно, сразу продул. Да хоть если б даже и выиграл – все равно все поселковые женщины и большинство мужиков осудили его поступок, а Семашихе немедленно рассказали, как с ней поступил ее муж. Она тут же собрала вещи и ушла жить к своим родителям. На нее, понятно, никто и не покушался. Мужа ее на заводе исключили из комсомола. Вечерами он топтался у ее палисадника, чтобы повстречаться с ней и покаяться.

Костя выслушал ее равнодушно, а потом отвернулся, сохраняя молчание. Нина была не против с ним посидеть и молча, как они сидели недавно вечером в лодке на берегу, держались за руки и смотрели на золотую дорожку, протянувшуюся к луне. Но зачем сегодня он отворачивается, будто она сгородила глупость? Да и за руки им не взяться – уселся между ними приезжий.

Осип не вступал в разговор, он не знал, о ком идет речь, и не к нему обращались. Он вообще еще не освоился, то и дело ему казалось, что скамейка под ним качается, словно в поезде, и не верилось, что действительно за забором уральские сопки, а не русская равнина со стадами бесчисленных овец и коров, угоняемых в тыл от немцев.

– Слушай, почему у тебя ноги такие, кренделем?– неожиданно спросил его Костя.

Осип изумился, но сдержался, не подал виду.

– Я косолапый с детства,– ответил он.

– Костя! Что ты?!– в возмущении воскликнула Нина.

– В мячик-то хоть можешь играть?– спросил Костя, уже подавив в себе мгновенное раздражение.

– Да, могу.

– Можешь? Ну, тогда ладно.

– Если тебя в милиции отругали, то не надо на других зло срывать!– продолжала отчитывать Нина, оскорбившись несправедливостью.– Человек измучен, с дороги. А ты ведешь себя как!..– она хотела сказать: «говно», но постыдилась гостя.

– Пойдем, я покажу тебе берег,– позвала она Осипа, и тот согласился сразу, не раздумывал, оставаться ли с Костей, видимо, все же обиделся.

Они ушли, забыв, что обещали его стеречь. Косолапость у Осипа была сильной, но совсем не уродливой.

– И зачем я посмеялся над ним?– задал вопрос себе Костя.

Он сидел, удивлялся своей нынешней неловкости от общения с Ниной. У него в кармане спрятана ее фотокарточка. Уезжая из дома, он думал, что на фронте будет мысленно беседовать с Ниной, глядя на этот снимок. И вот нежданно-негаданно, он опять оказался здесь, и опять она, Нина, рядом, а ему уже кажется проще говорить с ее фотографией, а не с нею, реальной. От чего это? он не может понять.

Много вопросов накопилось в нем, он это чувствовал. А вопросы – они все разные. Есть простые, на которые ждешь ответ. Есть такие – что ответа не будет, у кого ни спроси. Есть вопросы, которые сам ни за что никому задать не отважишься. А еще есть, что вопросом даже не назовешь – что-то теснит в груди, беспокоит, а отчего? почему? что? – сам не можешь понять, а тем более слова подыскать.

Костя запомнил с детства, как задал вопрос своей матери:

– Мам, а откуда берутся дети?

В первый раз она не ответила. Но через несколько дней, он ее спросил снова. Они вдвоем тащили с пруда решетку с выстиранным бельем. Мать оглянулась пугливо – убедилась, что ее не услышат, потом наклонилась и произнесла жарким сердитым шепотом в самое ухо ему:

– Если еще раз спросишь – получишь! Понял?!

Теперь, конечно, ответ на этот вопрос ему от матери уж не нужен, но появились другие, если задать их кому-нибудь, можно и получить.

Вот, например, война. Ну почему Германия, которая так ослаблена, ведь целый год теряла тысячи убитых солдат – в Бельгии, и в Польше, в Греции, в Югославии – вместо отдыха вдруг напала и теснит могучую Красную Армию? Но попробуй-ка заикнуться!

И почему в сводках Информбюро, которые все так ждут, сказали про Смоленск: «Несколько дней назад наши войска после тяжелых кровопролитных боев оставили город Смоленск»… Это значит, Информбюро обманывало советский народ эти несколько дней, когда Смоленск уже сдан, а народу об этом не говорили?

Отчего Осип, такой здоровенный лось, приперся сюда, вместо того, чтобы остаться под Минском и биться с гадами?

Зачем им отдали служебную комнату, в которую до войны селились командированные на завод инженеры, если мать у Осипа нигде не работает?

Почему никто не желает вникнуть, когда им доказываешь, что он должен сражаться за Родину? Что он готовый солдат, только чуть-чуть моложе. Ведь на военных сборах он пробегал десять километров за час и за пять минут. Он проплывал в одежде, как и положено, двести метров, он делал три попаданья в мишень из трех выстрелов, правда, из учебной мелкашки ТОЗ. Но зато он отлично знает устройство боевой винтовки калибра 7,62.

Костя закрыл глаза и, шевеля губами, перечислил в уме характеристики винтовки образца 1891-30г: «Наилучшие результаты достигаются при дальности стрельбы в 400 метров, а огонь группы действителен до 800 метров, вес винтовки – пять с половиной килограмм, вес снаряженной обоймы – 122 грамма, длина винтовки со штыком – 166 см, без штыка – 123 и три десятых см».

Потом Костя открыл глаза и подумал:

– Почему я не догадался с собой воду взять? Было бы что пить – ни за что меня бы в Тагиле не выловили. Пару стеклянных банок. А еще лучше – наполнить водой резиновую мотоциклетную камеру. И тогда в вагоне можно так схорониться, чтоб не вылазить долго, до самого фронта.

Во двор вышли погулять две маленькие сестры. Они согнали с лужайки куриц и рассадили там кукол. Костя невольно им позавидовал, что для них в этом возрасте, все так спокойно, просто…

3.

Костер начинал слабеть, пламя искало веток и не могло их нашарить. Витька не шевелился, чтоб не вспугнуть кукушку, объявившуюся в лесу. Он опоздал спросить у нее, сколько лет ему осталось прожить, она прокуковала несколько раз, пока он сообразил. Тогда он схитрил, не стал ее спрашивать, чтобы мало не получилось – пусть кукует кому другому. А потом пожалел – она куковала долго, хватило бы и ему.