Страница 14 из 24
Амбивалентное отношение к слепоте (с одной стороны – признак мудрости, с другой стороны – символ заблуждения или неведения) отражено в бесчисленных противоположных по смыслу отзывах окружающих о Дхритараштре: его то превозносят как обладающего «оком мудрости», то порицают как «погружённого в тьму» и «не видящего нравственного закона». Вот характерный пример того, как обычное отождествление физической слепоты старого царя с его духовным зрением подвергается отрицанию. Великий подвижник Рама говорит своему брату Кришне о Дхритараштре (Мбх III, 119): «Он всё ещё не постиг разумом, что же такое он совершил, что оказался воистину слепцом на земле, а всё оттого, что при царях изгнал из царства Каунтею (Юдхиштхиру – А. И.)!» Отметим, что в «Чхандогья Упанишаде» повязка на глазах, то есть временная слепота, используется как аллегория неведения (VI, 14, 1–2). Таким образом, и в индийской традиции слепота может быть не признаком мудрости, а напротив, символом невежества и моральной дезориентации. Именно в таком контексте о слепоте говорит праведный Вьяса, увещевая Дхритараштру (Мбх V, 67, 13–14): «Те, кто недоволен своим богатством, ослеплённые желанием, всё снова и снова попадают во власть Ямы» (бога смерти – А. И.), «увлекаемые своими поступками, как слепые с незрячими глазами».
Примеры зависимости от окружающих и использования ими слепого царя в своих корыстных целях, хотя и в смягчённом виде, мы ещё не раз найдём у Дхритараштры. Старый царь сам прекрасно осознаёт это обстоятельство и сетует на свою инвалидность (Мбх III, 46, 34): «Видя, что я лишён зрения, не могу сознавать (происходящее) и действовать, не внемлет… словам моим злосчастный Дурьйодхана!» Ситуация усугубляется тем, что праведная Гандхари вслед за мужем отказалась видеть окружающий мир (из весьма благородных побуждений), и теперь также полагается только на доносы придворных. Ещё раз подчеркнём, что слепота старого царя во многих сказаниях символизирует его неведение и зависимость от окружающих, но не является их непременным условием. Лёгкость, с которой Ревекка обманывает слепого Исаака и добивается первородства для младшего сына, находим и когда прекрасная Вирсавия дурачит престарелого, пусть и зрячего царя Давида, обеспечив престол своему сыну Соломону в обход старшего принца Адонии (3 Цар 1, 17–21). Аналогично, старого царя Дашаратху обольщает молодая царица Кaйкейи, и престол достаётся её сыну Бхарате, а не старшему принцу, доблестному и праведному Раме (Рм).
7. Воскресшие племянники
Спасшиеся от пожара смоляного дома Пандавы и Кунти уходят по подземному ходу, так что все, кроме предупредившего их об опасности Видуры и всевидящего Вьясы, считают их погибшими. Пандавы скитаются по лесам и весям инкогнито под видом брахманов, живя милостыней. Навестивший скитальцев Вьяса сообщает братьям, что царь панчалов Друпада приглашает претендентов на руку его дочери принять участие в состязании, после чего прекрасная Драупади сама выберет достойнейшего (т. наз. обряд сваямвары). На сваямвару собирается множество героев. Помимо Пандавов, в качестве претендентов на руку царевны там присутствуют сыновья Дхритараштры в сопровождении Карны, а также дядя Пандавов царь мадров Шалья и многие другие цари и знатные кшатрии. Только неузнанному Арджуне под личиной юного брахмана удаётся выполнить условие состязания, натянув богатырский лук и поразив цель. Разгневанные и униженные конкуренты во главе с Карной и Шальей нападают на Арджуну с Бхимасеной, но те выходят из схватки победителями и уводят Драупади, так и не открыв своего имени. Из всех присутствовавших на сваямваре только божественный Кришна узнал Пандавов, но секрета их не выдал. Юдхиштхира решает, что Драупади будет общей женой пятерых братьев. Затем происходит свадьба, и Пандавы приобретают могущественных союзников в лице царя Друпады и его доблестных сыновей Дхриштадьюмны и Шикхандина, будущих убийц непобедимых Дроны и Бхишмы, соответственно. Это один из стандартных мотивов фольклора: принцы-изгнанники удачной женитьбой восстанавливают своё пошатнувшееся положение, а впоследствии и обеспечивают возвращение царства (ср. изгнанные дядей и кузеном из Микен Агамемнон и Менелай женятся на дочерях царя Спарты Клитемнестpе и Елене, а в союзники получают своих шурьёв Диоскуров). Можно думать, что Пандавы сразу восстановили тестя против дяди: «Услышав же то, что было рассказано сыном Кунти, царь Друпада осудил тогда Дхритараштру…»
Наконец, весть о Пандавах достигает Хастинапурa. Реакция разных персонажей на эту новость многое говорит о настроениях при дворе Кауравов. Например, о Видуре аудитория узнаёт, что он не только сочувствует Пандавам, но и способен радоваться неудачам Кауравов (Мбх I, 192, 16): «Между тем Видура, услышав о том, что Пандавы избрали Драупади и о том, что сыновья Дхритараштры, устыдившись, возвратились (в Хастинапур) с разбитой гордостью, – возрадовался душою». Со своей стороны, Дхритараштра верил, что Пандавы с Кунти погибли в огне, и был удивлён, узнав, что они спаслись. Очевидно, старый царь верит тому, чему он хочет верить. Ведь слухи о спасении Пандавов и раньше расходились по разным странам. «Мы слышим, что Партхи спаслись от сожжения в огне», – говорит принц панчалов Дхриштадьюмна ещё до сваямвары своей сестры (Мбх I, 185). В сцене получения известия о «воскресших» племянниках устойчивая эвфемистическая характеристика Дхритараштры как «наделённого оком разума» выглядит издевательской, как бы намекая на парадигму слепота=неведение (см. предыдущую главу). Услышав от Видуры после сваямвары Драупади, что «Кауравы благополучно здравствуют» (в данном случае под общим родовым именем Видура имел ввиду Пандавов), Дхритараштра возрадовался. «Ибо владыка людей, обладая вместо зрения разумом, по неведению считал, что (прекрасною) Драупади избран его старший сын Дурьйодхана» (курсив наш – А. И.).
Можно себе представить, что когда Дхритараштра неожиданно узнаёт, что его племянники живы, да ещё и отбили невесту у Дурьйодханы, его радость, высказанная Видуре, не слишком искренна. Свои настоящие чувства царь выкладывает Дурьйодхане и Карне сразу после ухода Видуры. Когда молодые заговорщики убеждают царя в необходимости плана, «дабы Пандавы не проглотили нас вместе с сыновьями, войском и родственниками» (Мбх I, 192, 29), Дхритараштра отвечает (Мбх I, 193, 1–2): «Я думаю об этом точно так же, как и вы, но я не хочу подать вида Видуре. Именно поэтому я особенно превозносил их достоинства, чтобы Видура не узнал о моём намерении…»
Действительно ли царь «думает об этом точно так же»? Можно подозревать, что слабовольный Дхритараштра в очередной раз симулирует решимость, которой у него на самом деле нет, и делает это, чтобы угодить двум по-настоящему решительным молодцам, Дурьйодхане и Карне. В действительности же старый царь готов на компромисс и примирение с племянниками. Именно поэтому скоро он отправит посольство ко двору Друпады, чтобы передать богатые дары и пригласить Пандавов «домой». Возглавит миссию Видура, и это очень важно. Прежде всего, это самый представительный посол, какого только может найти Дхритараштра – его единокровный брат и наиболее высокопоставленный (пусть не самый желанный) советник. Кроме того, всем известна благосклонность Видуры к Пандавам. Всё это значит, что царь искренне хочет мира и готов разделить царство (если и не пополам, то хоть выделить Пандавам долю в глуши). Позже мы увидим, что перед войной, когда у Дхритараштры не будет искреннего стремления к миру, переговоры будут вестись совсем другим способом и с привлечением других послов.
Эпический правитель
Рассмотрим роль правителя в героическом эпосе. Царь, хан, конунг, ярл, патриарх сказания может быть пассивен из-за старческой немощи, освобождая поле деятельности для наследника. В этой ситуации заложена возможность конфликта между «зажившимся» отцом (шах Гоштасп ШН) или, чаще, дядей (король Марк, Гильом Оранжский), и претендующим на престол или наследство молодым витязем (Исфендиар, Тристан и Вивьен, соответственно). Другой вариант – старый правитель без наследника, который в случае военной угрозы или любой «недостачи» (по классификации сюжетов В. Проппa) нуждается в помощи посторонних витязей. Когда состарившийся конунг данов Хродгар оказывается не в состоянии защитить свой народ от чудовищного Гренделя, на сцену выходит заезжий герой – молодой гаут Беовульф (БB). Эпический правитель может быть обречён на пассивность просто потому, что он вовсе не является эпическим героем, но исключительно олицетворяет в сказании государственную власть. Такой правитель даёт герою службу, награждает, наказывает и милует, но сам подвигов не совершает. Интересный пример даёт анализ эпоса среднеазиатских народов «Алпамыш» (В. М. Жирмунский «Сказание об Алпамыше и богатырская сказка», М., 1960). В тех вариантах сказания, где единственным соперником заглавного героя в борьбе за руку красавицы Барчин оказывается калмыцкий хан, мотив богатырского сватовства оказывается редуцирован: Тайча-хан является типичным пассивным эпическим монархом, поэтому богатырское состязание (борьба, стрельба по мишени) с ним невозможно, остаётся только скачка, но и мчится на шахском скакуне не сам шах, a его конюх!