Страница 29 из 38
Да, в чем-то они походят друг на друга, думал Тое. Мать, как и Старуха, тащила за собой непосильную тяжесть, какой-то невидимый глазу "пень". Но что же это был за "пень"?
Мать была гейшей в деревне Горячие Ключи, в которой прежде останавливалось много людей, приезжавших подлечиться на источниках. Там она выходила к гостям под именем Момое, а в молодости якобы выступала под именем Корин в веселом квартале большого города. Он слышал, как она утверждала, что была там в большой цене. Тое не знал, правда это или ложь, одно только было верно: мать действительно сбилась с пути из-за мужчин.
Ему довелось слышать, как она сама говорила об этом. К его удивлению, однажды в их дом пришел настоятель из храма Рюгэндзи и, задвинув седзи, долго беседовал с матерью. Тое в это время поил водой с красным перцем ослабевшего петуха возле курятника. Мать плачущим голосом спросила: "А почему женщина не может согрешить? Почему, святой отец?"
Тое не знал, как звали его отца, и никогда его не видел. Да и не хотел ни видеть, ни знать. Молил бога только об одном: чтобы отец не оказался одним из тех знакомых ему мужчин, которые то и дело наведывались к его матери. Пусть бы он был заезжим гостем, что не дают матери заснуть до утра в гостинице у горячего источника. А если бы это был один из тех, что бывает в их доме, он бы его люто возненавидел.
С позапрошлой весны мать плохо спала по ночам. Кто-то из мужчин, бывавших в их доме, научил ее принимать снотворное, и она стала принимать его ежедневно. Летом прошлого года глотала его вперемешку с сакэ уже горстями. От него и погибла.
Умерла мать осенним утром в гостиничном бассейне. Она плавала там мертвая, лицом вверх, раскинув руки и ноги. Живот ее вздулся, как барабан. Тое показалось, что к телу ее там и тут прилипли лепестки гортензии. Но он вспомнил, что гортензии давно отцвели, и понял, что это были синяки.
Накануне ночью она, как обычно, приняла снотворное, но заснуть не смогла и посреди ночи одна отправилась в бассейн. Там в воде снотворное вдруг подействовало, она потеряла сознание и утонула. Тое узнал это от полицейского и гостя, с которым она была той ночью.
Тело матери сожгли под открытым небом, а урну с пеплом захоронили в углу храмового двора.
Когда прозвучал сигнал местного радио, возвещавший об окончании отдыха, Ая в кузове мчавшегося грузовика постучал по спине Фуми.
- Глянь-ка! Люди-рекламы опять пожаловали. Фуми посмотрел в ту сторону, куда указал палец рабочей рукавицы, испачканный пыльным удобрением. От моря по дороге, ведущей через пастбище к конюшням, покачиваясь, поднимались красные и голубые зонтики. Шли три женщины и мужчина. Зонтики и яркие платья плыли над зеленью пастбища.
Это были не люди-рекламы, а просто туристы из города, иногда забредавшие на пастбище, Ая и Фуми прозвали их "ходячей рекламой". Им не нравились слишком яркие цвета их одежды.
- Ишь, зонтами прикрылись... На заводе не то чтобы от солнца - от дождя и то зонтами не прикрывались.
- Смотреть противно!
Фуми набрал полную пригоршню сухого удобрения и швырнул в их сторону.
- Да, противно!
Ая тоже зачерпнул пригоршню и швырнул в городских гостей.
Потом они снова принялись за свою нудную работу, которой были заняты уже часа два.
Между тем четверо поравнялись с пастухами, шедшими на пастбище за лошадьми.
- А, здравствуйте! На работу? - развязно поздоровался с ними мужчина, приподняв большим пальцем поля соломенной шляпы. Женщины засмеялись, кланяясь.
Оказалось, женщины были из городского кабаре.
В прошлом месяце на праздник Баюканной - покровительницы лошадей конюхи, проведя обряд очищения у часовни за конюшнями, натянули красно-белый занавес на лугу рядом с общежитием и устроили гулянку. Тогда им прислуживали двадцать женщин из кабаре "Золотая повозка". И эти три тоже были среди них. А мужчина был управляющим кабаре.
Он спросил у одного из конюхов, как пройти к Хякуда, и повел спутниц к третьей конюшне. Конюхи удивленно переглянулись. Кто скривил губы, кто прищелкнул языком, кто фыркнул. Тогда, во время гулянки, напившись, они пообещали женщинам навестить их, но до сих пор не выполнили свое обещание теперь вот придется расплачиваться.
- Зачем это они пришли? - спросил один.
- А разве не к тебе? - пошутил другой.
- По счету пришли получить, - предположил третий.
В таком случае им нужно было бы, наверно, идти прямо к дому хозяина конезавода, однако они, похоже, направились к Хякуда. Конюхи бросили думать о чужих делах и разбежались по пастбищу.
А у третьей конюшни как раз шла подготовка к вечерней работе, и Хякуда обтирал пот с племенного жеребца, вернувшегося со скакового круга.
- Спасибо за ваше участие в празднике, - сказал он.
- Мы приехали отдохнуть на берегу и зашли вот к вам ненадолго. Я вижу, вы заняты?
- Да, работаем с утра до вечера. И так весь июль, - ответил Хякуда, похлопывая жеребца ладонью по спине. Под гладкой, блестящей кожей коня перекатывались тугие, как канаты, мышцы.
- Большая лошадь! - сказала смуглая разбитная женщина.
- Ага! - поддакнула другая, похожая на девочку, с пухлыми щеками. Первый раз вижу такую большую!
Красивая стройная женщина молча глядела на морду жеребца. Хякуда тоже захотелось вставить слово.
- Эту лошадь зовут Рассвет. Племенной жеребец английских кровей, восьми лет. Три раза выигрывал на здешних скачках... - начал объяснять он, будто перед ним были учащиеся сельскохозяйственной школы.
- Сколько один раз стоит? - спросил управляющий кабаре. На гулянке они вместе с Хякуда выпили по чашечке сакэ, и теперь, когда речь зашла о работе конюха, он опять увлекся разговором. Правда, при первом знакомстве он уже спрашивал у Хякуда об этом и все знал, но тут нарочно опять поинтересовался, чтобы удивить женщин.
- Гм! По нынешним временам сто семьдесят тысяч иен.
Женщины вытаращили глаза.
- Дорого, не правда ли? - продолжал провоцировать конюха управляющий кабаре.
- Одна лошадь стоит сто семьдесят тысяч? - удивилась маленькая, похожая на подростка.
- Да что вы! Этот жеребец стоит двадцать миллионов иен.