Встреча с неведомым

- Жил. Место уж очень хорошее. Охотился, рыбу ловил, огород развел...

- Хорошо, значит, было?

- Смеетесь надо мной, Дмитрий Николаевич! Сколько раз думал руки на себя наложить. Негоже человеку одному. Я бы и не выдержал один... Столько лет! Одиннадцать скоро... Нет-нет, а с людьми встречался. Чукчи летом наезжают, оленей пасут. В одной фактории меня хорошо встречают... Погощу когда. Друг даже у меня есть - фельдшер. Вместе не раз охотились. Опять же, в населенном пункте знакомые... Догадываются, что у меня что-то не так, но никто пока не выдал...

- Как же мыслишь дальше жить, Алексей Харитонович?

- Аи сам не знаю! Не от одного меня зависит. Скажу только, Дмитрий Николаевич, что если меня теперь упрячут - не выживу! Отвык. Хотелось бы здесь дожить остаток жизни.

- А сколько тебе лет? Я уж забыл!

- На рождество сорок два стукнуло.

- Мой ровесник! А я не об остатке жизни думаю, а о второй ее половине. И тебе надо, Алексей, подумать. В тюрьму никто тебя не отправит. Об этом не думай. Налей-ка мне чайку.

- Подогреть надо, остыл, однако.

Мы пили чай, ели, разговаривали, вспоминали всякие случаи из жизни. Теперь рассказывал больше отец.

Так прошло два дня, и пурга совсем стихла. Отец подробно расспросил Абакумова, как он выращивает свой огород и можно ли его увеличить, чтобы хватило овощей для нашей станции.

- На год хватит! - уверил повеселевший Абакумов. Между прочим, отец спросил:

- А не пустил ли ты здесь корней, Абакумов?

- Здесь хорошо! Полюбились мне эти места. Или старость подходит?..

- Старость лет через тридцать подойдет. Теперь только и начнется твоя новая жизнь, Алексей. Но за нее еще придется побороться.

Абакумов напряженно посмотрел на отца, но тот уже заговорил о другом.

Как только стихла пурга, отец попросил Абакумова свезти на полярную станцию письмо. Теперь там уже хватились нас и тревожились. Начнутся поиски, чреватые новыми несчастными случаями. К тому же отец очень беспокоился за Ермака.

Абакумов охотно согласился и стал собираться в путь. Но не успел он одеться, случилось неожиданное.

Кто-то подъехал верхом на лошади. Я хотел выскочить навстречу, потому что узнал через окно Кэулькута, но отец велел мне спрятаться на печку и сам укрылся одеялом с головой.

Кэулькут вошел без страха, заиндевевший с мороза, нагруженный кладью, как дед-мороз. Смущенный хозяин принял у него мешок и помог ему раздеться. И тогда Кэулькут увидел отца с выдвинутой вперед челюстью и буквально обмер. В жизни не видел, чтобы человек так смутился. Он готов был сквозь землю провалиться.

- Здравствуй, Кэулькут! - сказал отец, будто ничего не случилось. (Челюсть стала на место.)-Нашелся ли Ермак?

- Однако, нашелся. Сам явился на вертолете. Пургу пережидал в фактории. Пропеллер чинил - обледенел сильно, поломался. Теперь тебя ищет.

- Ты тоже меня искал?

- Да, искал тебя! -обрадовался подсказке Кэулькут.

- Спасибо за поиски. А в мешке что?

- Так... всякие вещи...

- Зачем? Для кого? Может, подарки Алексею Харитоновичу?

- Вот-вот. Однако, однако, подарки... Думаю, один живет, дай снесу ему подарки.

- Вот и молодец, хороший человек! Покажи свои подарки. Ну, ну, выкладывай на стол!

Расстроенный Кэулькут дрожащими руками стал вытаскивать "подарки".

Это был приемник "Родина" с питанием (мы пришли в восторг, особенно отец, так как он скучал без "последних известий"), пачек десять чая, сахар, крупа...

Абакумов незаметно подмигнул Кэулькуту: дескать, не волнуйся, рассчитаюсь. Кэулькут повеселел. Пока он пил чай (чашек двадцать!) и ел оленье мясо, отец быстро написал письмо Ангелине Ефимовне.

Мы уговаривали Кэулькута отдохнуть, но он отказался наотрез и, едва напившись чаю, уехал. Я нарочно не пошел его провожать, чтобы Абакумов с ним "рассчитался".

Отец был рассержен.

- Видишь, какой добрый дядя! - сказал он о Кэулькуте.- Та же спекуляция. Сдерет с него мехом за полцены, потом сдаст государству пушнину как свою, за полную стоимость. Он ведь тоже охотник. Дай только время, вернусь на плато, так его пропесочим!

- Тогда Алексей Харитонович останется без сахара, без чая,нерешительно возразил я.

- Теперь не останется! - уверенно бросил отец.

Когда Абакумов проводил гостя, мы с ним стали устанавливать приемник.

Отец давал советы лежа.

Абакумов заметно приободрился. Он верил, что жизнь его теперь переменится к лучшему. "Дмитрий Николаевич поможет". Но временами на него находили сомнения, и тогда он мрачнел.

Он как мальчишка радовался приемнику. Когда в избе раздался голос диктора: "Говорит Москва, московское время..." - на глазах Абакумова выступили слезы. Давно бы ему приемник достать!..

Мы почти весь вечер слушали радио. Когда я уже лег спать, отец подозвал Абакумова.

- Ты хочешь стать советским человеком, Алексей? Ты доверишься мне? тепло сказал отец, взяв его за руку.

Абакумов вздрогнул и заметно побледнел.

- Вы меня прощаете, Дмитрий Николаевич?

- Я-то готов все забыть,- мягко ответил отец, глядя Абакумову прямо в глаза.- Трудно будет с Женей... Сын Михаила Михайловича... Он здесь, на плато. Понимаешь? Трудно ему будет. Я не уверен, что он захочет тебя понять. Но в юриспруденции, кажется, есть такое понятие, как давность привлечения к уголовной ответственности. Так вот я думаю, что это к тебе применимо. За давностью времени... Через пятнадцать лет, если человек за это время не совершил нового преступления, вообще все погашается.

- Но прошло только десять с половиной! - в отчаянии воскликнул Абакумов.

- Ничего. Мы возьмем тебя под свою защиту, коллектив полярной станции. Тебе придется завоевывать их доверие, как ты завоевал мое и вот - Коли. У тебя сколько классов образования?

- Всего пять, Дмитрий Николаевич!

- Ты довольно развит.

- Поднаторел в жизни, Дмитрий Николаевич. Читать люблю. Еще в госпитале пристрастился. Там хорошая библиотека была.

- У тебя есть книги?

- Как можно без книг... одному-то? Полный сундук. Набралось за десять лет.

- Покажи!

Я моментально спрыгнул с печки. Абакумов раскрыл большой самодельный сундук. Он оказался битком набит книгами. Одни были приобретены на факториях за песцовые и горностаевые меха; другие - в маленьких лавчонках на колесах в геологоразведочных партиях или таежных селениях; доставлены за те же меха "доброжелателями" вроде Кэулькута, бравшего у него мех за бесценок. Иные книги достались на глухих зимовьях - кто-то прочел и бросил в пути - или по завещанию, как завещал ему Евангелие монах.