Страница 7 из 8
Три года назад мне казалось, что никогда нельзя будет привыкнуть к тому, что нет мужа, что у ребенка бесконечная температура. Теперь так же казалось, что нельзя будет привыкнуть к полтергейсту. Оказалось, можно. Можно стараться выжить даже тогда, когда все твои поступки и реакции уже предварительно просчитаны нечеловеческим разумом, когда тебя используют как игрушку для безумной бездушной силы, у которой и названия-то нет. Какой-там к черту — полтергейст — шумный дух, когда почти все, что он делал, делал у нас втихую за спиной… Шума от него, гада, было очень немного. Начались бесконечные хождения в храм — отца Игоря не удавалось поймать — мы оставляли записки, что у нас все очень фигово и нам срочно нужна помощь, а он оставлял — что как только, так сразу, еще немного и он освободится…
Лещка снова начал учиться. Однажды он сказал, что собирается начать работать, занявшись программным обеспечением компьютеров на дому. Распечатал объявления. Мы сходили — развесили их по трубам. Дома напряженно ждали звонка — никто не звонил. Что-то толкнуло меня проверить — а работает ли телефон. Телефон молчал. Проверили контакты на лестнице — все работало. Просмотрели провод — в нескольких местах он был обрезан. Починили провода и опять стали ждать. Через пару часов история повторилась. Так продолжалось много дней. Утром оказалось, что все объявления о работе с труб исчезли. Надежда, что их сняли дворники, была слабой — остальные рекламы оставались на месте. Каждый день мы упорно развешивали объявления. Каждый день они исчезали. Каждый день телефон переставал работать. Каждый день что-то в квартире пропадало. Мы кормились, чем ни попадя — продукты приносили Анна Львовна, Надюшка, Рюм, Андрюха, Забег и даже толстуха Воробьева. Коты отощали, да и на нас обоих лица не было. Прошел месяц — пора было получать пенсию по утере кормильца. Как ни странно, банкоматная карточка была цела. Карточка была цела, но денег банкомат мне не выдал. На счету денег не было. В сберкассе мне их, разумеется, не вернули. Счет перевела на книжку — оставалась надежда на следующую пенсию. Но, похоже, мало было возможности выжить до следующей пенсии. Пришлось звонить тетке и все рассказывать. Как ни странно, она поверила и дала деньги — их положили на счет и, снимая ежедневно, стали более-менее нормально жить, если можно назвать жизнью существование с постоянной оглядкой и ожиданием пакости, которая в любой момент может свалиться на голову.
Мы почти ежедневно ходили в разные храмы. К сожалению, все священники нам говорили одно и то же: что надо держаться, но раз благословение дано на то, чтоб квартиру освящал свой иерей, то, значит, и надо его поторопить… А как поторопишь? Если его и в храме-то нет. Но вот пришла Страстная Седмица — до Пасхи оставалась неделя и после — неделя Светлой седмицы. В понедельник страстной седмицы пропал пустой кошелек. Это был подарок Ивана на свадьбу. Вот тут я разозлилась. Я сказала, что он, сукин сын, мог, если Бог ему дал власть такую над людьми издеваться, отнимать жизненные блага и деньги, но старый, никому ненужный кошелек — память о муже — короче, именем Христа, отдай, сволочь! Ничего не произошло. Но в Пасху кошелек, мокрый насквозь оказался в почтовом ящике. В нем лежала вымокшая, но четкая квитанция на получение денег с банкомата — той самой пенсии, которую мы не получили…
Наконец, удалось договориться о втором приходе отца Игоря. Мы ждали его весь день, и весь следующий день — он не позвонил. Мы отправились в храм, застали его, он очень обрадовался, долго извинялся, сказал, что когда ехал к нам, с ним случилась нелепая авария — разбил вдребезги машину и свою, и чужую — как так вышло, он не знает, но он сам виноват. Хотел нам позвонить, но мой телефон исчез у него. В алтаре тоже хранилась запасная книжка, но и в ней моего телефона не оказалось. Как и дома. Листы оказались выдернуты — как когда-то у меня. Сволочь через нас стала добираться до других людей… Отец Игорь сказал, что придет на днях, но прошел еще месяц прежде чем мы поняли, что он к нам больше не придет…
Однажды я вспомнила, что в молодости была знакома с двумя психологами. Позвонила по очереди обоим. Первый сразу спросил, как ведут себя животные. Да как всегда. Тогда это вы сами. Что значит — мы сами? Кто-то из вас. У тебя ребенок гений — он все что угодно подстроить может. Он не может взрывать лампочки. С его-то способностями? Еще как может. Он не мог снять пенсию без карты. Мог. Он не мог запереть дверь в туалете. Мог. Надо быть внимательнее. Разговора не получилось. Второй психолог повел себя неожиданно — он испугался. Оказалось, что совсем недавно с ним произошло что-то подобное тому, что было у нас. Нам это было на руку — он мог нам дать совет. Но он очень не хотел вообще касаться этих тем. Наконец, выдавил, что ему помогли два человека — один маг и святой старец Иоанн Миронов. От мага я сразу отмахнулась. Психолог сказал, что значит у нас все не так плохо: когда терять нечего, идешь на все. Я ответила, что можно умереть, но на все идти нельзя. Тогда он сказал, что стоит пойти на Заставскую к отцу Иоанну — долго объяснял, как туда добираться, я все записала. Он предупредил, что у старца бывает очень много народу, а сам он очень немощен, служит редко, но завтра как раз будет, поэтому лучше передать ему записку с номером телефона и своей просьбой. Записку я написала, и на следующее утро мы собрались на Заставскую. Как только вывернули со двора, к нам подошла женщина и спросила, где здесь находится Заставская. Она не здесь, — сказала я, удивившись, поскольку только вчера впервые услышала об этой улице и первый же встречный спрашивал меня о ней. Нет, она здесь, ответила женщина, я уже два часа иду со стороны Московской — и мне все показывают направление сюда. — Но она и вправду находится у Московской, поезжайте с нами. Женщина отказалась. Меня удивило, сколько угрохал бес энергии, скольких смутил людей, только лишь для того, чтобы продемонстрировать свои возможности.
До старца мы не добрались, передали записку, как и десятки других людей. Набито было до отказу, не пошевелиться. Вдруг старец громко спросил: «Чья это записка?» Откуда мне было с другого конца храма видеть, о чьей записке он говорит. Не повернулся у меня язык на весь храм закричать, что моя, хотя и чувствовалось, что речь идет о ней… Старец и вправду был немощен — двое мужчин вели его под руки. Как привели, так и увели. Может, он и звонил по телефону — только провод все время оказывался обрезанным. Как уж теперь узнаешь…
Когда мы поняли, что отец Игорь боится к нам идти, мы пошли к протоиерею и сказали ему, что у нас в квартире хозяйничает бес. «А я тут при чем?» — спросил он. «А кто же еще здесь при чем?» — опешила я. Он недружелюбно посмотрел на нас с Лешкой и, не сказав ни слова, ушел. Оставался юный батюшка, отец Максим. Он сразу согласился придти и я тыщу раз себя обругала, что не подошла к нему сразу — что за спесь была считать его слишком молодым. Он ни во что не верил. Он сказал, что лампочки украинские — говно, и потому все время взрываются, что из банкомата деньги бес утащить не мог. Да, что-то у вас, конечно, есть. Но вы так напуганы, что сильно все преувеличиваете…
Он отслужил освящение квартиры. Денег опять же не взял. И стало жить несколько полегче. Нападения стали происходить намного реже, хотя теперь они стали более жестоки.
Однажды мне позвонили из Ленэнерго и попросили оплатить электричество. Что-то кольнуло внутри, что со счетчиком не в порядке. Проверила. Накрутило за пару месяцев на десять тысяч — счетчик крутился с бешеной скоростью. Бес, гад, жрал электричество. Пришел Забег и провел его прямо с лестницы. Показания счетчика мы прибавляли постепенно и оплачивали еще в течение года. Однажды, придя домой, мы нашли продрогшего Мурра в холодильнике. На следующий день с кухни раздался его истошный вопль. Прибежав, мы увидели Мурра, вся шерсть которого стояла дыбом. Сам он выгнулся дугой и трясся — похоже, его дернуло током — рядом горел электрический провод. Мурр заболел. Он умирал несколько дней, мучительно, мы решили, что лучше его усыпить. Позвонили в ветлечебницу, узнали, сколько стоит усыпление, я сняла деньги с книжки. Почему-то мне казалось, что эти деньги не должны пропасть. Дело даже не в совести. Не было ее у беса. Дело было в справедливости. Несчастный Мурр заслужил хотя бы достойную смерть Но деньги за ночь пропали. Больше на кота мы потратить не могли. Мурр умер у нас на руках, наконец, получив, заразо, ту любовь и ласку, о которой он просил всю свою кошачью жизнь Мы похоронили его… Марсик шибко загрустил. Через неделю он отказался от еды, лежал около миски, но ничего не ел. Когда мы взяли его на руки, стало видно, что из живота выпирает что-то твердое и острое — как будто гвоздь находился в желудке. Марсик тоже умер. Сказать по правде, я думала, что нас рано или поздно ждет та же самая участь. Но обошлось.