Страница 39 из 152
Когда лендлорд возник снова, его спутанные волосы были в грязи, кто-то просыпал на него молоко – он выглядел как травестийная пародия на Эгангана[9] , и когда он попытался забраться обратно в фургон, его соратники по партии не пустили его, потому что просто не узнали. Он возмущенно кричал, и охранники, отложив свои занятия, вытолкали его взашей, швырнули на землю и оставили лежать на порядочном расстоянии от фургона. Пришел отважный фотограф с камерой и сделал снимки с жалкого лендлорда и беснующейся толпы. Лендлорд в ярости поднялся, пригрозил кулаком, выругался на партию и, весь в грязи и молочном порошке, в порванной одежде, в мятых брюках, стремительно зашагал прочь, одинокая фигура никчемного бунта.
Фотограф продолжал снимать. Мужчина, прекратив отмерять молоко, позировал ему с фургона, скалясь зафиксированной улыбкой, в то время как толпа все напирала. Я видел троих могучих мужчин, вдруг схвативших три упаковки молока с фургона; они побежали по улице, а их стали преследовать партийные громилы. От давки пострадало много детей. Мужчина упал в обморок. Кричали женщины. Одной из них подбили глаз. Кто-то, получив локтем в зубы, плевался кровью. Фотограф сделал снимок женщины с подбитым глазом и с корзиной молока на голове. Я видел, как мужчина с глубокими кровоточащими порезами на лице спасался бегством от передового отряда толпы, гнавшейся за ним. Окна фургона были разбиты во время рукопашной. Кровь на земле смешалась с молоком. Я услышал, как закричала Мама. Я начал пробивать себе путь по направлению к ее крику. Я видел, как Мадам Кото покидала поле всеобщего переполоха, не уронив достоинства, ее ожерелье сверкало на солнце. Я искал Маму в этом столпотворении, в жарких парах пота и волнах голодной злобы волнующегося многолюдья. Локтем мне заехали в голову, и чей-то кулак, разбил мне нос в кровь. Я двинулся назад, продираясь через острые локти и яростные ноги. Фургон внезапно начал движение. Он сбил мужчину и потащил за собой множество цепляющихся тел. Толпа шла за фургоном, напоминая священное шествие. Громилы в фургоне, положившись на диверсионную тактику, разорвали спрятанный пакет и стали швырять в воздух пенни и разную серебряную мелочь. Монеты сыпались нам на головы, мы ловили их лицами, были ослеплены их блеском и бросились их подбирать, забыв о молоке, в то время как фургон отчаливал, треща своими воззваниями и обещаниями партии, называя следующее место, где произойдет новый грандиозный публичный спектакль. Дети побежали за фургоном, но большинство, захваченное водоворотом новой лихорадки, продолжало искать монеты.
Фотограф преследовал фургон, постоянно делая снимки с громил, демонстрирующих свои мускулы, а в это время над нами в воздухе плавали партийные листовки, содержавшие слова, которые мы так и не сможем прочесть. И когда фургон исчез с нашей улицы, а усиленный голос затерялся в глубинах закоулков района, мы стали медленно оправляться от возбуждения. Дорога была усыпана молоком и усеяна листовками партии. Дети искали в пыли монеты. Из группы женщин вышла Мама – лицо в кровоподтеках, в волосах белый порошок, блузка порвана.
– Я не буду голосовать за них, – сказала женщина с подбитым глазом.
Мама, увидев меня, пошла ко мне и, найдя новый повод для недовольства, крикнула:
– Быстро марш в кровать!
Я побежал по улице. Все раскачивалось. Листовка партии прилипла к моей ноге. Порошок забил мне ноздри. В ушах рос жар. Головная боль стучала между глаз. Я лег на обочине дороги у домов, слушая голоса, сравнивавшие свои впечатления, спорящие о политике. Когда я увидел, как Мама переходит дорогу, я поспешил домой. Мама внесла корзину бесплатного молока, и в ее уставшем взгляде читался триумф. Она поставила корзину на комод, как особую драгоценность. Затем она пошла мыться.
Соседи толпились в проходе и вели без устали долгие дискуссии о том, какая из двух партий лучше, у кого больше денег, какая станет другом бедных, у какой лучшие обещания, и все в этом духе, пока ночь не спустилась на землю, окончательно завершая спектакль прошедшего дня.
Было уже темно, когда вернулся Папа. Он был трезвым и усталым. Он выглядел жалко, двигался вяло, лицо его было опущено, как будто каждую минуту он мог расплакаться. Он жаловался на голову, на спину, на ноги. Он ворчал о громилах, которые доставили ему неприятности в гараже.
– Сегодня я чуть не убил одного из них, – сказал он, и бешенство сверкнуло в его глазах.
Затем его голос изменился.
– Слишком тяжела ноша. Моя спина трещит. Я должен искать другую работу. Пойду в армию. Займусь вывозом нечистот. Но эта ноша не для меня.
Наступила короткая тишина. Затем Мама рассказала ему о большом событии прошедшего дня и показала ему молоко. Она была очень гордой, что смогла вынести из этого побоища целую корзину.
– Теперь у нас в запасе есть столько молока, – сказала она.
– Не для меня, – ответил я.
– Ты думаешь, их молоко слишком для тебя хорошее, а?
Папа попробовал молоко и сморщился.
– Гнилое молоко, – сказал он. – Плохое молоко.
И затем уснул в кресле, окончательно вымотанный за день. Он не мылся и даже ничего не ел, от него пахло сухой грязью, цементом, раками и мешками гарри. Мама постояла над ним, думая, что он еще проснется, но Папа заснул, стиснув зубы, и захрапел. Мама растянулась на матрасе, задула свечу и вскоре сама засопела.
Я не мог уснуть, меня все еще лихорадило, и темнота была полна фигур, двигавшихся вслепую. Прежде чем я уснул, я услышал со шкафа какой-то звук и, вглядываясь, увидел, как из молока что-то вырастает. Оно выросло очень высоким, белым и в итоге превратилось в призрачное агбада. В агбада никого не было, одеяние вспорхнуло с порошкового молока и поплыло по комнате. Затем это одеяние, все белое, съежилось, уплотнилось и превратилось в яркую стрекозу цвета индиго. Она зажужжала крылышками и исчезла в непроглядной темноте в углу. Моя головная боль стала мучительной. Странные ночные порождения молока оказались просто моими воспоминаниями о той субботе, когда политика впервые публично появилась в нашей жизни.
9
Эганган – мифическая фигура, олицетворяющая духов предков; то же ежегодный праздник духов предков в Нигерии.