Страница 18 из 152
Бар был закрыт. На заднем дворе Мадам Кото, одетая в голубую набедренную повязку и красную блузку, с грязной лентой на голове, боролась с большим петухом.
– Мадам Кото! – крикнул я.
Она взглянула на меня так, что я онемел, в это время петух выскочил из ее рук. Она преследовала его по зарослям буша, наконец мастерски схватила петуха, грозно на меня посмотрела и сказала:
– Твой отец должен мне деньги.
Затем она вообще позабыла о моем присутствии. Петух бился в ее руках, и она схватила его за густо оперенную шею. Искривив рот, она прижала ногой тело петуха и разрезала ему горло резкими движениями своего длинного ножа. Кровь петуха брызнула из разреза, окрасив воздух, закапав мне лицо, закапав ее красную блузку. Кровь стекала в ямку, которую она выкопала в земле, но петух продолжал бороться, его гребешок поднялся и опустился, рот открылся и закрылся в последних спазмах, и когда он издох, его глаза все еще оставались открытыми. Они уставились на меня. Затем Мадам Кото отмыла свой нож, пот стекал по ее лицу и грудям. Она осмотрела меня своими большими глазами, как будто собиралась проглотить. Я плакал.
– Из-за петуха? – спросила она, причмокивая.
Она пошла за чайником с кипяченой водой. С мокрым ртом, неспособным сказать ни слова, я схватился за ее блузку, таща ее на себя. Она вырвала блузку, и я свалился на землю, сражаясь с воздухом, и в конце концов выдавил из себя:
– Моя Мама умирает.
– Откуда ты знаешь? – спросила она, рассматривая меня.
– Из нее пошел дым.
– Дым?
– Да, красный дым.
Она немедленно умыла руки и собралась идти в наш барак. Но у стойки бара она остановилась и сказала:
– Иди и вскипяти воду. Я приду.
Я смутился. Она пошла к себе в комнату, вышла оттуда с пучками трав, пошла в буш и стала срывать листья с растений. Потом она взяла крупную губку, темное зеленое мыло, черный металлический контейнер, огляделась по сторонам, увидела меня и сказала:
– Иди же! Кипяти воду! Я приду!
Я побежал домой, разжег на кухне огонь и вскипятил воду в котелке, который сожгла Мама. Вскоре пришла Мадам Кото. Она промыла и заварила листья. Мы прошли в комнату. Мама все еще была в кровати. Туман над ней почти исчез. Мадам Кото попробовала положить листья ей в рот, но они едва держались у нее на губах. Затем она налила отвар из листьев в чашку, добавила черного масла и огогоро, подняла мамину голову и попыталась заставить ее выпить. Мама захлебнулась, и Мадам Кото выкрикнула ее имя с такой силой, что это прозвучало, как удар кнутом. Она продолжала, словно стегая Маму ее именем, вызывать к жизни ее дух очень смешным птичьим голосом.
Через какое-то время Мама открыла глаза и посмотрела на Мадам Кото. Потом на меня. Она смотрела на нас без каких-либо мыслей. Ее глаза оставались открытыми, неподвижными, пустыми. Горе словно швырнуло меня на пол, и я забился в истерике и плаче, потому что подумал, что Мама умерла. Потом, будто издали, я услышал как Мама заговорила, и затих. Ослабленным до крайности голосом она сказала:
– Я видела моего сына в долине смерти. Азаро?
– Да?
– Что ты там делал?
– Я здесь, Мама, – ответил я.
Она смотрела сквозь меня. Мадам Кото дала ей выпить еще травяной микстуры. Затем она дала ей перечного супа и заставила сесть прямо. Потом велела мне говорить с Мамой, говорить о чем угодно; и пока я говорил ей все, что приходило мне в голову, туман над ней изменил цвет и постепенно сошел на нет.
– Дым уходит, – закричал я.
Мадам Кото открыла дверь и окно. Свет и воздух вошли в комнату, и Мама заснула сидя, ее голова свесилась вниз. Мы положили Маму. Я следил за ее хриплым дыханием. После этого Мадам Кото сказала, что мы должны дать ей отдохнуть. Она вернулась обратно в бар к своему петуху, которого должна была приготовить. Я вышел из комнаты и стал прислушиваться, смотря за играющими детьми.
Когда Мама трижды назвала мое имя, я поспешил в комнату и сел на кровать. Ее лицо было покрыто потом. Комната пропахла болезнью. На ее губах присохло немного пены, и на лбу выступила испарина. Ее губы дрожали. Она едва могла говорить.
– Сын мой, – сказала она, – я видела, как ты шел на голове. Ты уходил от меня. Я преследовала тебя, но ты бежал очень быстро. И ты смеялся надо мной, сын мой.
– Я не смеялся над тобой, Мама.
– Когда я поймала тебя, – продолжала она, – я увидела, что у тебя нет глаз и рта, и на голове у тебя растут маленькие ноги. Ты был обмотан белой веревкой, которая тянулась на небо. Я потащила за веревку, но она потащила меня. Я не могла оборвать ее. И тогда веревка упала с твоей ноги мне на шею. Веревка потянула меня на небо, и я пролетела мимо луны, и красное облако закрыло мне глаза.
– Мама, закрой глаза.
– Это из-за тебя белая веревка прыгнула мне на шею. Зачем ты ходил вниз головой?
– Я не знаю, Мама.
– Откуда у тебя на голове оказались маленькие ноги?
– Я не знаю, Мама.
– Иди и принеси воды, сын мой. У меня жажда.
Я побежал и налил воду в чистую чашку, и когда я вернулся, Мама уже спала. Ее дыхание было гораздо мягче.
Ранним вечером поселковые женщины пришли проведать Маму. Она села прямо и приняла их. Они помолились за ее выздоровление. Потом они ушли и пришла Мадам Кото с котелком еды и другим котелком с перечным супом. Мама не хотела есть, она была слишком слаба, но мы заставили ее. Я помыл тарелки и отнес их в бар Мадам Кото. Затем к Папе стали приходить кредиторы под предлогом, что они пришли пожелать здоровья Маме. Когда Мама увидела их, она пришла в негодование и закричала, обвиняя их в том, что они ее отравили.
Я вошел и увидел, как Мама, встав с кровати, швыряет вещи в кредиторов. Она была очень вялая, едва стояла на ногах, но тем не менее бросала в них обувь. Я присоединился к ее атаке. Кредиторы отступили. С улицы они принялись выкрикивать проклятия и подговорили своих детей бросать в нас все что ни попадя, и один из них кинул камень, который попал Маме в голову. Она упала к моим ногам, и общий стон трагедии вырвался у собравшихся женщин. Кредиторы убежали. Женщины внесли Маму в комнату. Когда они переступили порог, она уже пришла в себя. Ее глаза были тяжелые, и когда она лежала на кровати, то улыбалась странной маленькой улыбкой, как будто она наконец поняла что-то, что всегда ускользало от нее.