Страница 8 из 64
НА ЛИВЕНЬ — С САМОЛЕТА
Может быть, над океаном дождь, Но внизу проклятье желтых глин, Каспия неполный; горьким ковш У горячих губ моей земли. Ржавые сухие облака, Словно взрывы жажды неземной, Волнами зарезанный закат, Весело дымя, летит за мной. Ползает подслеповатый дождь На коленях перед морем глин — Виноватый, старый; нежный муж Молодой неласканной земли…«Париж!..»
Париж!.. Три часа от Москвы — не поверишь! «Каравелла» парит, словно голая ходит по берегу. Пальцем трогает море — холодное, а под волнами — древний остров, рыбы плавают вдоль колонн острые. Атлантида моя, Париж. Я увижу себя в Париже, водолазом пройду по улицам, где-то амфору подниму, буду гостем твоим — наилучшим, хочешь, буду счастливым случаем или тысячным — потому! Архитектором добрых знаний, археологом древних ребусов, я, любовник, иду на свидание, не скрывая веселой ревности. В Лувре — лучшим твоим художником, острым вдохом твоим табачным, в душный полдень — дешевым дождиком, я ведь знаю, как это важно…ИЗ ОКНА ОТЕЛЯ
По улочке ходит спокойно ажан. Из-под плаща — автоматное дуло, Алжирец метлою рвет мостовую, Даже ей не согласен прощать. Раз проходит ажан. И другой раз. 15 августа ультра объявили атаку. Раз — проходит ажан мимо дворника. И другой раз. Алжирец с размаху пинает лающую собаку. Хозяйка — в бешенстве. О ажан! Полицейский лениво подходит. (Я гляжу из окна.} — Пардон, мсье. Алжирец ставит метлу к стене и, вытерев руки о полы, Берет сигарету из пачки ажана. Курят, перекидываясь взглядами. Улочка пуста. Узкая дама сердито ушла. Мужчины смотрят ей вслед И угрюмо подмигивают друг другу. Хороша! Худой небритый алжирец и розовый рослый ажан Бросают окурки на чистую мостовую, Полицейский, насвистывая, отходит, Из-под плаща — автоматное дуло. Ах, ажан! Алжирец берет метлу, подметает Окурки и осторожно Под пиджаком поправляет Теплую рукоять ножа.НОЧЬ. ПАРИЖ…
I Сена спасала многих от смерти бесчестия, Сена… Сена принадлежит тем, по ком никто не заплачет. Кто сам изменял и боялся чужой измены, у кого счета не оплачены, кто не дождался сдачи. Сена — живая-заплата на черном сукне города. У многих, стоящих со мной на мосту, простужено горло. Кашляют. У изголовья спящей истории стоят в карауле почетном скорбные кредиторы. II В моем блокноте четыре последних доллара. Последняя ночь в Париже. Надо потратить с толком. Девушки, как ягнята, смеются в долг. Бормочут мужчины ласковые, как волки. Есть в каждом городе главная улица — Мейн-стрит, где ходят быки или черными колоколами плывут «кадиллаки». Мальчишки ругаются на сорока языках, арык, И на черном небе ширится полынья. След позабытых кочевий — четкая тень, улица, как гекзаметр долгий, без точки. Черное — для кого-то ночь, для азиата — прохладный день. Этот гекзаметр стоит ломаной строчки. В каждом городе — площадь цветов Да земля опыленная. Розы белые, черные, синие там растут, розы красные, и багровые, и зеленые, только розовых нет тут. Ночь мне явится розовой, ночь — мое плотское пламя, мой эгоизм. Ночью прохладно, ночью я восхожу на вершину собственной тени. Ночь моя — родина подлости и героизма, ночь — чернозем, на котором восходят гены. В самом богатом и ярком городе-взрыве есть переулки, где прячется тень, самый веселый и башенный город Рио не обнажен до конца. В его переулках — окаменелый стыд, тенью он притаился в подъездах, в складках лица неподвижно стынет. Можно построить скайтскребы выше, чем память! Выстрелы, топот, смятение. Пробежали. На тротуаре тени всплеснулись дико. И снова тихо. Рядом стреляют, бегают, режутся парижане!.. Ночью на площадях дико! Вот площадь Согласия! Улица Жертв и Поэтов улица, но главную улицу — Мейн-стрит я назвал бы улицей Неизвестных. Много прошло неузнанных, стали в тень и сутулятся. Ждут предрассветной немочи. Выскочат — бесами. Ближе черта равновесия — улица Неизвестных. «Париж — это город музыки, воинов и любимых!» Ночью бунтует мир крови, требует перевеса. Утром Париж подсчитает поэмы, жен и убитых. Сена несет острые глыбы фосфора вверх по течению.