Страница 38 из 43
— Рано еще поминать его бессмертную душу, — сухо сказал Климент.
— Мне любо-дорого было бы выпить на его свадьбе. Или за его открытия. Даже просто так — за жизнь, пока еще она бурлит в нас…
Он достал платок, сложенный вчетверо, высморкался. Налил рюмки и быстро осушил свою.
— Я сожалею, — помолчав, сказал Климент, — но повод действительно нерадостный… Когда вы видели инженера в последний раз?
Хозяин постоял с рюмкой в руках, поднял глаза к пыльной люстре.
— Подождите. Минуточку… У меня была ревизия — я сейчас работаю по закупке мелкого товара, который нужен заводу как хлеб. Третьего ревизия благополучно закончилась. Я боялся из-за спорной тысячи левов. И с кем же отпраздновать этот мой праздник? С сыном моего лучшего друга, пропавшего без вести во время войны. И вот — сын, оказывается, тоже пропал без вести.
— Как вы со Стилияном Христовым проводили время?
— Ну, как это делают два настоящих мужчины в праздник, который не отмечен в календаре? Пьют да в карты дуются, поднимая ставки. В сущности, мы играем больше для удовольствия, деньги — так только, повод для шуток.
— Покер или бридж?
— Да нет, сами придумали… Нечто вроде лодки с веслами. Едешь вперед, потом приостановишься полюбоваться каким-нибудь закатом или рекой, давно исчезнувшей вместе с тенями наших предков…
— Я вас не понимаю.
— А вы знали покойного?
— Оставьте это слово — «покойный»… Нет, я его не знал.
Беров уверенной походкой подошел к буфету и выдвинул ящик. Достал канцелярскую папку, обтер ее белой тряпочкой. Вытащил большую фотографию, вырезанную из журнала. На ней следователь узнал Христова в юности: цветущий, красивый, стройный, точно сошедший с рекламного плаката. Около него — девушка, тоже красивая, с прямыми русыми волосами, в блузке и юбке до колен.
— Вы, вероятно, не знаете чешского? — спросил Беров и бойко перевел: — «Красавица, студентка института мисс Маришка Хроматка и рыцарь науки, болгарин Стили Христов, студент-отличник». Стили был львом среди обычных котов и прекрасно это понимал. Его приглашали на приемы, в ресторане для него всегда был заказан столик и стояла его пивная кружка. Его обожали. Вот он на студенческом балу в костюме Пьеро…
Тонкие черты Пьеро были старательно прорисованы черными тенями.
— Красавец! — печально проговорил Беров. — А что скажете об этом? — И жестом игрока, вытаскивающего последнюю, самую крупную карту, достал маленькую, но отчетливую фотографию. — Зампредседателя Совета Министров жмет ему руку на выпускных торжествах. Его дочь была влюблена в Стили. С ума по нему сходила.
— Свадьбы не было?
— До этого не дошло. Молодость, сами понимаете…
Следователь внимательно изучил каждую фотографию — лицо инженера светилось внутренней страстью, интеллигентностью и, может быть, восхищением — главным образом самим собой.
— Понимаете, полковник, — начал Беров, на что следователь устало возразил, что он майор. — Понимаете, майор, драму моего молодого друга? Общество, блестящие салоны, компании красавиц — и вдруг провинциальная стройка! Грязь по колено, грубые мужики, керосиновые лампы. Вот она, жизнь! И Стилиян — инженер средней руки, а вокруг потрепанные женщины, мужчины, имеющие слабость к рюмке…
Климент Петров нахмурился.
— Христов сам пожелал работать на этой стройке… Именно там он мечтал работать.
— Да уж… большие были проекты, большие мечты. Занялся этой темой, потому что трудна и нова: «Автоматизированная система использования энергии отработанного тепла». Честолюбие свое тешил молодой человек.
— Я не вижу в этом ничего ненормального.
— А я вижу. Этот прыжок с высоты — да в самый низ, к мужичью… Что-то происходит у тебя в голове, каким бы ты ни был разумным и крепким… Это ведь то же самое, когда прыгнешь снизу вверх. Результат один — сотрясение мозга.
— Вы утверждаете, что его прошлая жизнь повлияла на его душевное состояние?
— Очень. Он хотел быть первым среди первых. А все эти женщины только мешали ему осуществить свои планы.
— Считаете, его исчезновение как-то связано с ними? Вы в этом уверены?
Тот пожал плечами. Глядя на его вязаный короткий жилет, не скрывающий торчащее брюшко, на помятое лицо с крашеными усами, на всю его огромную рыхлую фигуру, следователь строил догадки одну нелепее другой: что связывало, вернее, что было общего у молодого, блистающего «в свете» Христова и этого человека?
Словно услыхав его мысли, Беров сказал:
— Я был должен его отцу. Деньги я посылал сыну, да и сам частенько ездил в Прагу. Стили был таким парнем… Я хотел бы иметь такого сына — красивого, веселого, умного. Я человек одинокий, потому что уважаю абсолютную свободу…
— А что по этому поводу думал Христов?
— Я сумел ему внушить, что личная свобода — это наивысшее счастье… Но было и кое-что другое: вы не заметили, товарищ майор, некоторые люди закрепляются на самом лучшем моменте своей жизни и остаются там, как на одинокой вершине? Я знал одну красавицу, из-за которой мужчины друг друга убить были готовы… Но эта красавица никого из них не выбрала — осталась на своей вершине. Она моя сверстница, можно сказать — бабка, но по-прежнему не двигается с места, то есть со своей вершины. Закрепилась, так сказать.
— То есть Стилиян…
— Именно! — воскликнул Беров. — Мой Стили остался вот здесь, — он постучал по фотографии молодого человека. — Невозможно каждый день с утра до вечера загонять прошлые запросы в строительную грязь и даже в копание в этом безнадежном проекте…
— Безнадежном? Я не знаю другого проекта с бо́льшим будущим.
— Он такого не говорил. Гордый был человек. Но вспыхивал, как сухой порох, если я об этом речь заводил.
Следователь согласно кивнул: мало кто радуется трудностям…
Его собеседник долго и печально молчал.
— Ему другая жизнь была нужна, — вздохнул он.
— Но он ведь не бедно жил.
— Я не о том… Я оставил бы ему дом, кое-какие сбережения… А он все головой стенку пробить пытался. Хотел подняться выше других.
— И прежде всего — выше себя… Вы допускаете самоубийство? Без видимых причин?
— Да разве надо трубить о том, что были причины? Здесь все просто: столкновение мечты и реальности…
— Но реальность давала ему и настоящее, и перспективы. Большие перспективы.
— Мы, взрослые люди, привыкли к самому трудному — не иметь иллюзий… Я адвокат на пенсии, у меня богатый опыт. У вас, очевидно, тоже нормальное отношение к жизни, без розовых очков. Мы — два мрачных черных ворона, нам в самый раз выпить сейчас пару рюмок домашнего винца…
Следователь моргал растерянно. Может, он и вправду похож на ворона, который маячит поблизости от могил?
— Значит, самоубийство? — проговорил он. — Но тогда где же труп? Самоубийца обычно оставляет свое тело как вещественное доказательство…
— Значит, кто-то был заинтересован в том, чтобы скрыть его. Когда я был во Франции, я слышал историю об одной женщине, обнаружившей своего собственного мужа под кроватью. Мертвого. Она забальзамировала его, спрятала в гардероб. И целых два месяца полицию разыгрывала!
— У нас нет вдовы и гардероба. Вероятно, та женщина ждала истечения какого-то срока?
— Часа завещания.
— Не хватает нам завещания… Хорошее у вас вино.
— У меня виноградник на холме, на самом припеке… Еще по рюмочке?
Следователь отказался. Бывший адвокат смотрел на него острым взглядом, левая бровь у него подрагивала.
— А вы предполагаете убийство? — спросил он медленно.
Климент встал, застегивая пальто. Работа (то есть близость к крайним проявлениям человеческих страстей, низменных инстинктов, нелепостей и зловещих случайностей) превратила его в замкнутого и осторожного человека, сомневающегося во всем и во всех. Как будто сама смерть подавала ему знак, что он (один из немногих) имеет право приблизиться к ней, к ее зловещей тайне. Пробираться в ее покои почти ежедневно, предвидеть ее и открывать, осторожно, даже благоговейно прикасаясь лишь к ее первичной, стихийной силе, — это, в общем, нечеловеческое испытание для простого смертного.