Страница 48 из 120
— Работа, -ответил Феленко. Лицо у него чистое, сухое, глаза невеселые, высокий, ростом с Ружина.- Здание ремонтируем. Беготня.
— Не звонишь,- заметил Ружин.
— Я же говорю — работа.
— Мы виделись весной,- Ружин подумал и добавил неуверенно: — А до этого осенью вроде. Хотя рядом все…
— Не помню, когда загорал,- Феленко остановился, поднял ногу, задрал штанину.- Во какая нога белая, как вата, тьфу… Ружин потянул его за собой, смеясь.
— Ты всю жизнь белый, сколько тебя помню, со школы…
— Подошли к турникету, возле него табличка на ножке «Пляж гостиницы «Солнечная». Дежурный с повязкой, в кепочке, потный, вислощекий, расплылся перед Ружиным, проводил взглядом, уже без улыбки.
Феленко хмыкнул:
— Я как-то в мае хотел пройти, чуть морду не набили. Над пляжем на набережной — кафе, столики под зонтиками, белые стулья, легкие, с резной спинкой, все аккуратно, со вкусом — салфетки, бокалы. Почти все столики заняты. Слышится иностранная речь, и не только… Много рослых ребят с простецкими, но холеными лицами, девицы, яркие, модные. Все раскованны, улыбаются. Подошел официант, кивнул Ружину, показал на стол. Сели.
— Марину видишь? — спросил Феленко, устраиваясь.
— Перезваниваемся,- неохотно ответил Ружин.- Иногда.
— Как она?
— Работу бросила. По субботам покер. Она в длинном платье, принимает. Муж на черной «Волге». Как и мечтала.
— Ничего не меняется,- Феленко вынул «Дымок».- Люблю «Дымок»,- сказал. И демонстративно стал открывать пачку.
— Не желаете? — протянул раскрытую пачку подошедшему официанту. Тот оторопело глянул на него, покосился на Ружина, справился-таки, заулыбался: много на свете чудаков, оригинальничают (в таком месте «Дымок»), вежливо отказался, положил на стол меню.
Ружин пошевелил в воздухе пальцами:
— Убери. Принеси как всегда.
— У меня старые штаны,- Феленко горестно покачал головой.- Шестой год ношу, штопаные. Показать где? — и с деланной грустью добавил: — Все, наверное, тут смотрят на меня, смеются. Тебя в неловкое положение ставлю, нет?
Ружин, казалось, не слышал, равнодушный, расслабленный, разглядывает женщин, то и дело сдержанно кому-то кивает, с достоинством. Отпил глоток «Боржоми», сказал:
— Времени в обрез. Зачем звонил? Колесов? Защищать будешь? Характеристику наверняка припас, просьбу директора. Так?
— Ничего не меняется,- повторил Феленко, усмехнулся рассеянно.
Подошел официант, принес заказ, расставил тарелки, улыбнулся, ушел.
— Господи,- вздохнул Ружин.- Ты о чем?
— Обо всем,- Феленко развел руки, поглядел по сторонам.- Обо всем. Кричим, много кричим, пишем, усиливаем. Но… все равно там одно,- он махнул рукой в сторону общего пляжа,- здесь другое, там одно, -он показал пальцем вверх, -там, -палец его переместился к полу, — другое. Устал. Сердце болит. Директор просил, поезжай, похлопочи, у тебя дружки там, надо парня выручать. А я тебе другое скажу — сажай, сажай, Сережа,- сжал салфетку, смял, выкинул,- по самой по полной катушке. Он не плохой парень, не злой, модный, при деньгах,- Феленко повел подбородком.- Ему все разрешают, директор за руку здоровается, по мускулистой шейке треплет, в кабинете кофеек с ним распивает… А вся наркота в интернате от него. Фактов нет, но я знаю… Милиционера избил — пожурили…
— Я не слышал,- насторожился Ружин.- Когда? Кто занимался?
— Весной. Никто не занимался. Директор. Разобрались. Милиционер был доволен.
— Я поинтересуюсь.
— Поинтересуйся,- согласился Феленко.- Такие как Колесов, развращают, настраивают детей на анархию, на безответственность, на зло. Посади его, Ружин.
— Он сирота?
— Сирота.
— Богатые родственники?
— Да.
— Кто?
— Разное говорят.
— Хорошо. Все?
— А как прояснится хоть что-нибудь с Колесовым, я буду валить директора. Продажная тварь. Хватит. Пора действовать. Начнем с малого…
Кто-то окликнул Ружина, он оглянулся, тяжелый, длиннорукий парень, в просторных голубых штанах, в теннисной майке от Фреда Перри, черные волосы, влажные, зачесаны, блестят, на руках перстни, один, два, три… С ним девица, тонкая, на шпильках. Ружин встал, пожал протянутую руку, дал потрепать себя по шее, по плечу.
— Рад тебя видеть,- улыбнулся.
— Позвоню,- сказал малый.- Дело есть. Не прогадаешь. Феленко внимательно посмотрел на Ружина, проговорил тихо, себе:
— А потом и до тебя доберемся… Двурушник! Сытый двурушник!
— Доедай,- садясь, Ружин все еще улыбался.- Пора.
…Темный двор, глухой. Колодец. Один только въезд, через арку. В конце арки, на улице, все кажется белым от солнца, люди, деревья, дома и «Волга», что въезжала во двор. Въехала. Нет, совсем не белая, черная, строгая. Мягко остановилась возле сине-желтого милицейского рафика. Настороженно подошли дети, заглянули внутрь, без детского любопытства, внимательно, с ожиданием. Тихие дети, опрятные, не похожие на привычных — горластых, шебутных, южных. Открылась задняя дверца, кряхтя, вылез Рудаков, оправил пиджак, брюки, только сейчас заметил детей, улыбнулся было добро, но потом улыбку убрал, некоторое время они разглядывали друг друга. Потом Рудаков пожал плечами и зашагал к подъезду. Дети бесшумно разошлись кто куда, исчезли. Шофер открыл окно, крикнул вполголоса:
— Эй!
На третьем этаже дверь в одну из квартир была открыта. Рудаков вошел. По комнатам сновали люди. Увидев Рудакова, вытянулись, поздоровались. Рудаков махнул рукой. Криминалист, перезарядив фотоаппарат, невесело усмехнулся:
— Старика кондратий хватит, как узнает: иконы, пятнадцатый век, посуда, раритеты…
— Еще не сообщили? — спросил Рудаков.
— Найти не можем. Где-то бегает.
Рудаков прошел в комнату. На кровати вытянулась маленькая женщина лет шестидесяти пяти, халат задрался, ноги худые, бледные, в выпуклых синих жилах, большие, не по размеру, тапочки. Рядом на полу, на корточках Ружин. Поднял голову, вставать не стал, сказал:
— Только-только пришла в себя. Сейчас разберемся.
На голых руках женщины кровавые полосы. Ружин поймал взгляд Рудакова, объяснил:
— Связывали, проводом. Сначала кулаком в переносицу, потом проводом. Соседка увидела дверь открытой, сообщила.
— Я в курсе,- Рудаков огляделся, взял стул, сел рядом. Женщина открыла глаза, поморгала.
— Как вы себя чувствуете? — спросил Ружин.
— Голова болит, руки…- с тихой тоской проговорила женщина.- Все болит, приподнялась на локтях с трудом, кривясь, спросила с тревогой: — Где Максим?
Ружин взглянул на Рудакова, потом перевел взгляд на женщину:
— Он давно ушел?
— Вспомнила,- женщина с облегчением легла на подушки.- Он у Дазоева, тоже коллекционера, антиквара, да, да, скоро придет, бедный.
— Расскажите все подробно, сначала,- попросил Ружин.
— Позвонили в дверь, я открыла, двое, ударили в лицо. Я потеряла сознание. Пришла в себя, связана, слышу шум, голоса, во рту тряпка. Открывать глаза не стала. Страшно. Перед уходом опять ударили.
— Узнаете их?
— Наверное, да…
— Что они говорили?
— Что брать, что не брать…
— Что еще?
— Не помню.
— Вспоминайте, вспоминайте, что еще?
— Не помню…
— Надо, надо, надо… Как называли друг друга? Акцент? Названия улиц, городов? Цифры какие-нибудь?
— Не помню, не помню,- женщина сдавила виски, сморщилась, замотала головой.
Рудаков остановил Ружина, придержал за руку, заметил категорично:
— Хватит.
Ружин встал, развел руками.
— Один говорил про рейс на Тбилиси, дневной,- вдруг спокойно заговорила женщина.- Мол, к шести буду дома и ищи ветра в поле.
— Приметы.- Ружин стремительно нагнулся.- Приметы!…Возле здания аэропорта — не большого и не маленького, стекло, бетон, обычного — на стоянке такси бранились пассажиры. Две толстые женщины пытались влезть в машину впереди двух обалдевших от жары, крепких низкорослых мужичков, провинциалы, в растопыренных глазах растерянность, в руках по чемодану, озираются ошалело, но стоят насмерть, закрывают машину грудью. Бабы побросали сумки и в драку, за волосы мужичков. Лахов стоял неподалеку, наблюдал сначала с ухмылкой, потом нахмурился, хотел ринуться разнимать, но вовремя опомнился, огляделся, не заметил ли кто его порыва. Послышался милицейский свисток, сквозь толпу пробирался сержант. Лахов опять ухмыльнулся, покачал головой, не спеша побрел к зданию. Вошел, заметил в буфете у столика Ружина и Рудакова, кивнул им едва заметно, пошел к газетному киоску.