Золотой шар

Элле, незадолго перед тем схоронившая мать, теперь чуть ли не дневала и ночевала у пошлинника, точнее, у капитана. Она была преданной сиделкой. Неизменно подставляла свою руку, когда тот пытался встать. Изъяснялись они по большей части взглядами, знаками и междометиями. Пошлинник, которого иногда призывали на помощь в качестве толмача (он разумел наречие капитана), был оскорблен в своих лучших чувствах. Элле, дотоле рассуждавшая с ним на равных о вещах возвышенных и отвлеченных, стала вдруг находить удовольствие в обыденных разговорах: не слишком ли, дескать, горяч бузинный отвар? И не надо ли, мол, поправить подушку, на которой покоится нога капитана?

Капитан рокотал, а Элле мурлыкала. Капитан принимался было командовать, а Элле лукаво улыбалась и не позволяла, чтоб ею командовали. Один раз он схватил ее за запястье и насильно усадил на кровать. Элле вырвалась, а чуть погодя взяла и подсела к нему сама. Пошлинник отошел к окну и стал разглядывать горизонт. У него было такое чувство, словно его обманули, бросили на произвол судьбы. Ну почему сломанная нога беспокоит Элле больше, чем его редкостная болезнь! Нет, все‑таки Элле не та, за кого он ее принимал.

Как‑то вечером за несколько дней до своего отъезда капитан сел на постели, подозвал Элле и открыл сундучок. Сундучок оказался набит бумагами с незнакомыми ей письменами. В уголку, на дне, лежал бархатный лиловый мешочек, откуда капитан достал украшение — золотой шар на мягком шнуре из черной кожи. Он поднес шар к свече, качнул раз-другой, и перед Элле вдруг предстал весь мир, во всей его пространности, со всеми его пределами. Она увидела Нильса-Мартина, взбирающегося на гору, из которой валил черный дым. Увидела свою мать, что мирно почивала в могиле, и свою бабку Марен, чьи белые косточки беспокойно ворочались в сырой земле. Она увидела Остров, каким он был прежде, с зелеными лугами, тучными полями, дубравой и заветной поляной, где высился могучий ясень. Потом она увидела этот же Остров, только он был сплошь утыкан серыми домами, их очертания размывало дымное марево. Но ясень еще шумел.

Элле поняла: золотой шар вмещает в себя пространство и время, и капитан, верно, хочет ей о нем рассказать. Она присела к нему на постель и взяла его руки в свои и — неожиданно для самой себя — постигла его язык.

Золотой шар достался капитану много лет назад. От человека, которого он подобрал у берегов страны, что находится далеко-далеко на юге. Тот лежал на плоту, жизнь в нем чуть теплилась. Но когда он опамятовался, то нисколько не обрадовался своему спасению. Он сидел в капитанской каюте, закутанный в одеяла, его била дрожь, он пил ром и клял тех, кто вернул его к жизни.

А корабль плыл себе и плыл, между островами, которые омывали теплые, прозрачно-голубые воды, прямо в открытое море, где буря вздымала валы повыше береговых холмов. И пока капитан в бурю и штиль вел корабль с вверенным ему грузом, Человек-на-Плоту рассказывал ему про свою жизнь. Он поведал о далеких восточных странах, где капитану еще не довелось побывать, о храмах, украшенных резными изображениями драконов и демонов, один вид коих наводил ужас. Там, в монастыре, высоко в горах, он и нашел золотой шар, который капитан видел у него на груди, когда растирал его.

Плавание было долгим. Мало-помалу Человек-на-Плоту проникся к капитану доверием и признался, что историю эту он отчасти выдумал, но теперь откроет ему всю правду.

Глава седьмая

Правдивая история золотого шара

Человек-на-Плоту был из той породы людей, что вожделеют могущества и мирских богатств. А так как родился он в семье бедной и ему не приходилось рассчитывать на большое наследство, выгодную женитьбу или же на то, что его отдадут в ученье, желания его оставались несбыточными. И тогда он ушел в разбойники. Он обирал богатых, но бедным не подавал: олухи они, раз не воруют сами! Он не верил в богов, а людям не доверял и подавно. Делил их на притеснителей, хоть иные и горазды на сладкие речи, и тех, кто позволяет себя утеснять и понукать точно стадо баранов.

Время шло, и жестокая жажда жизни претворилась у него в жестокое же презрение. Он собрал себе золото, к услугам его были красивые женщины, книжники, что рылись в мудрейших на свете книгах. Однако ничто не могло умирить этого ненасытного человека. Обладание уже не имело в его глазах прежней цены. Стоило ему завладеть желанным, и он тотчас же к этому охладевал. Но и совет мудрых книжников — заглянуть в свою душу и познать ее — мнился ему нелепым. Он заглядывал к себе в душу и видел там одну лишь ярость, омерзение или пустыню. И он достаточно поубивал себе подобных и знал, что человек — это всего-навсего плоть и кровь: хрусткие ребра, мышиного цвета легкие, комочек, который зовется сердцем и куда сбегаются петлястые жилы, бурая печень, желтая желчь и серые спутанные кишки. И повсюду он сталкивался с измышлениями и выдумками, которые заставляли людей цепляться за жизнь, мириться с нею, воображать, будто бы она имеет назначенье и смысл.

Случилось так, что в некоем городишке в церкви вынесли из алтаря на поклонение мощи святого угодника.

Он пролежал в земле не одну сотню лет, но тело его осталось нетленно, словно он только что опочил. Затесавшись в толпу богомольцев, разбойник проник в церковь и, проходя мимо раки с мощами, выстланной кружевами и бархатом, ухитрился в давке незаметно срезать у святого ступню. В середке у нее, как и полагается, была кость, все остальное же было вылеплено из воска, и, стало быть, она никак не могла принадлежать человеку. В дверях разбойник обернулся и глянул поверх толпы, а потом зашвырнул восковую ступню подальше. Выбегая из церкви, он приметил еще краем глаза, что попал в тучного господина, облаченного в красное с золотом.

Минуло несколько лет, и разбойник вновь объявился в этих краях, на сей раз пышно одетый, в сопровождении слуг. Он узнал, что в церковь теперь валом валит народ — поклониться святому угоднику. Мощи его покоятся в крипте [3], а одна стопа помещена в забранном решеткой приделе, и неспроста: когда святого угодника вынесли из алтаря, он дернул ногой, да так, что у него отпала стопа и угодила прямо в глаз слеповатому епископу, и у того вдруг отверзлись очи. С тех пор, что ни день, помолиться Святой Стопе стекаются толпы паломников. Ни в одной из окрестных церквей нет таких богатых приношений, таких высоких саном пастырей, не говоря уж о том, что хозяева трактиров да постоялых дворов катаются ровно сыр в масле.

Нимало не заботясь о собственной шкуре, разбойник рассказал, как оно было на самом деле, но его сочли за безумца и велели помолиться Святой Стопе.

В высшую справедливость разбойник не верил и потому не искал ее. Искал же он достойного противника, которому бы сумел доказать, что жизнь в ее унылом коловращении, от рождения и до последнего вздоха, — суть прискорбное недоразумение.

Тернистыми были его поиски. Он скитался по белу свету, то и дело меняя обличье. Посетил и тот самый храм с резными драконами, что затерялся высоко в горах. В желтых одеяниях, со свитками в руках по храму расхаживали монахи и творили молитвы. Отвратив свои помыслы от мирских соблазнов, они подолгу созерцали бронзово-золотой диск, свисавший с потолка храма, и, созерцая его, избывали земные страдания. Как ни всматривался разбойник в бронзово-золотой диск, ничего не увидел. И запрезирал кротких, отрешенных монахов не меньше, чем божедомов, что стенают на своих топчанах, и кряхтя ковыляют по переходам, и думают при этом, что не избыть им земных страданий. И те, и другие представлялись ему жалкими существами, которые из смирения или же веры в предопределение покорились своей участи и отреклись от мира. А он этого не признавал. В нем еще бродили могучие силы, коими он жаждал помериться с людьми ли, стихиями ли — неважно. И потому он грабил, насильничал, убивал. И все равно душу его маяла пустота.

Более всего презирал он женщин — за то, что они с такой охотой повинуются коловращению времени, вынашивают в своем чреве и в муках производят на свет багровых уродцев, и мгновенно забывают о боли, и готовы вновь претерпеть те же тягости и народить целый выводок, и выкармливать их, и нянчиться с ними, а все ради того, чтобы род человеческий плодился и размножался.