Наследница

Она не должна дважды наступать на те же грабли, что с отцом. Нельзя прятаться, отрицать, потом будет больней — она должна знать, что имел в виду Шутов.

— Куда? — Яр придержал Сашу за талию, когда она попыталась спуститься со стола. Эти резкие перемены в настроении ему совсем не нравились. Нет, он не чувствовал удовольствия, слыша ее плачь, просто прекрасно помнил, на что ее чуть не толкнула смерть отца.

— Тебя будут искать. А я… Я в порядке, — она хотела бы подтвердить слова действиями, но руки продолжали трястись, а ноги, скорей всего далеко не с первого раза смогут сделать уверенный шаг.

— Саша, — Ярослав приблизился к ее заплаканному лицу, стирая сначала одну дорожку слез, а следом за ней и другую. Она, конечно, верила в водостойкость своей туши, но вряд ли в ее формулу заложена борьба с такими потоками. — Мы выйдем через задний ход, я отвезу тебя домой.

— Нет, — он не понимает. Ей больше нельзя плыть по течению и хвататься за протянутую руку помощи, давно пора учиться самостоятельности. — Все хорошо, правда, я просто… Я уже успокоилась.

Увернувшись от очередного прикосновения к щеке, по которой покатилась непонятно откуда взявшаяся слеза, Саша схватила отброшенную за спину сумочку, вытрусила содержимое, самоотверженно взявшись за поиски салфеток.

— Слава, — голос у двери заставил Сашу вздрогнуть, выпуская из рук сумку. В проеме стояла Снежана. — Там тебя ищут, твое слово…

— Я сейчас не могу.

— Иди, — Саша снова повернулась к нему, заглядывая в глаза. Слишком будет подозрительно выглядеть пропажа хозяина вечера, а вот ее исчезновение вряд ли кто-то заметит.

— Скажи, пожалуйста, что я буду через десять минут, — задержав взгляд на Сашином лице, Яр повернулся к Снеже.

— Тебя нет уже давно, Ярослав, все волнуются… — Снежана изо всех сил пыталась говорить спокойно, и смотреть тоже спокойно. На него.

— Иди, пожалуйста, — воспользовавшись тем, что Яр отвлекся, Саша соскользнула со стола, отворачиваясь к противоположной стене.

Уже во второй раз самое большое горе в жизни — горе утраты, она переживала в его объятьях, и сейчас было бесконечно стыдно за ту слабость, которую Саша перед ним открыла, и еще более стыдно за то, что из-за нее, Ярославу приходится самому нарываться на неприятности.

Пройдясь салфеткой по лицу, Саша собрала остаток соли и черной краски. Он должен вернуться, а она… Нет, она больше не войдет в этот зал, не сможет сейчас задать важные для нее вопросы человеку, знающему на них ответы.

— Жди меня тут, и не делай глупостей, — Яр прошептал слова ей на ухо, прижав на секунду к себе, а потом вышел из комнаты. Во всяком случае, Саша услышала его удаляющиеся шаги.

К сожалению, только его. Снежана, с места так и не сдвинулась. Не ушла вслед за Самарским, не сделала этого через минуту, две, три, даже тогда, когда устав пялиться в стену напротив, Саша использовала все имеющиеся салфетки, стирая несуществующие уже разводы.

Она явно никуда не спешила, в отличие от самой Саши… Вечно это продолжаться не могло, собрав все силы в кулак, Саша медленно повернулась.

— Так вот ты какая, золотая девочка… — Саше сложно было посмотреть в глаза девушке, стоявшей напротив. Сейчас, она чувствовала свою вину перед ней особенно остро, а простое «извините», прозвучало бы как издевательство. — На фотографиях ты другая.

Снежана грустно улыбнулась. В жизни, Александра показалась ей привлекательней, намного. Черты много мягче, движения плавней, образ более женственный. Но признать это, смотря в глаза соперницы — она, наверное, полная дура.

А вот Саша в замечании комплимента не расслышала… После литра пролитых слез, приступа, набрав несколько килограмм, сопровождающих рост ребенка внутри, она не казалась себе сейчас привлекательной… И это служило одной из причин, по которой она хотела сбежать, чтобы Яр больше не видел ее такой.

— Прости…те, мне надо выйти, — схватив со стола злосчастную сумочку, Саша попыталась прошмыгнуть мимо бывшей девушки Ярослава. Та не дала, преградив собой проход.

— Он просил ждать его тут, я слышала.

Их взгляды снова скрестились. На этот раз — оба тяжелые. Девушки были приблизительно одного роста, и смотреть сверху вниз не получилось ни у одной, ни у другой, но что их объединяло — обе чувствовали себя полными идиотками.

— Можем познакомиться, — первой тишину нарушила Снежана, своим спокойствием в голосе, девушка удивила саму себя, потому что сердце билось сейчас в груди гулко, как никогда. — Я знаю, что тебя зовут Саша, или Александра, как ты предпочитаешь? Знаю, что тебе двадцать один, что твоя фамилия Титова, а может, ты даже рассчитываешь, что скоро станет Самарская… А я…

— Я знаю, кто вы… ты, — Саша опустила взгляд, прикусывая губу.

— Даже так? — по сути, единственный вопрос интересовал Снежану до сих пор. Когда? Когда все началось? Когда она потеряла Ярослава окончательно?

— Нет, — ход мысли Снежи был очевиден, наверное потому, что сама Саша думала бы о том же. — Он… Он не изменял тебе со мной.

— Ты принципиальная? — из ее уст это прозвучало немного не так, как Снежа хотела. А может, она хотела просто услышать не это, хотела иметь официальную причину ненавидеть «золотую девочку».

— К тому времени, вы уже расстались. Я не знаю почему, и не хочу знать, пусти, пожалуйста, — с каждой минутой, в здании становилось все некомфортней. И с ней в замкнутом пространстве тоже было совсем не уютно. Только причина не в том, что Саше становится страшно, просто до безумия стыдно.

— Ярослав просил подождать, неужели ты рискнешь ослушаться? — Снежана смотрела на собеседницу с горьким интересом. Почему она? Что такого есть в ней? — Мы обе знаем, что этого делать не следует, — за фразой последовала еще одна ироничная улыбка. Удивительно, но теперь, их объединяет столько общих знаний. Что он любит, чего терпеть не может, как спит, чем питается, чем дорожит и что ненавидит. Шесть лет жизни Снежана жила этими категориями. — Или ты именно этого хочешь? Чтоб не понравилось?

Саша чувствовала обиду, исходящую от Снежаны, чувствовала и прекрасно понимала ее. Удивлялась лишь тому, что она так долго сдерживается, не грубит, не плюет в лицо, не истерит.

— Я хочу уйти отсюда. Просто уйти, — Саша снова попыталась преодолеть препятствие, в виде бывшей девушки Яра, но потерпела неудачу, Снежана не сдвинулась с места.

— Не хочешь сыграть в игру? Ставки, Саша. Я продержалась долго. А как думаешь, на сколько хватит тебя?

— Пожалуйста, пусти, — ну вот, кажется, этот момент настал. Она и не будет орать, ругаться, царапаться острыми ногтями, она поступит иначе — просто вывалит на Сашу все сомненья, которые снедали ее.

— На сколько? — слушать Снежана явно не собиралась, только склонила голову, повторяя вопрос. — На сколько ночных отъездов без причины? На сколько вопросов, оставшихся без ответа, на сколько приступов ревности? Ты готова бросить все в ту же минуту, как раздастся звонок от него? Готова принимать его недосказанность? Готова тушить собой пожары, разгоревшиеся явно не по твоей вине? Готова не задавая вопросов, бросать пропахшие женскими духами рубашки в грязное белье? Думаешь, Самарский это просто? Ты ни черта о нем не знаешь, — закончив, Снежана отступила. Саше наконец-то дали возможность уйти.

И она собиралась этой возможностью воспользоваться, несомненно, но сначала, проследила за тем, как тонкая рука соперницы опускается, освобождая путь, а потом снова посмотрела ей в глаза. Теперь уже не чувствуя ни вины, ни неудобства.

— В отличие от тебя, я знаю в нем только это. Я знаю только того Самарского, которого впору ненавидеть. Всей душой и сердцем, от которого нужно бежать, пока не поздно. И именно этого Ярослава… я люблю.

Ответа она не ждала, просто обошла Снежану, устремляясь в темноту коридора. А ведь ему она этих слов еще не говорила…

— Дурочка, — полетело в спину. — Сколько?

Саша не знала «сколько», не знала, существует ли у них с Ярославом такая категория вообще. «Сколько»? Они знакомы всего пару месяцев, за которые она прошла путь от ненависти к нему, до грани любви, а потом в один момент обратно, и снова вверх. Она носит под сердцем его ребенка, и боится в этом признаться, чтоб не услышать, что такие проблемы ему не нужны. Она слышала от него слова любви, но до сих пор не может поверить, что сказаны они были всерьез, а не для того, чтоб заставить забыть о самоубийстве.