Страница 6 из 20
«ВЧЕРА НОЧЬЮ В УАЙТЧЕПЕЛЕ НЕИЗВЕСТНЫМ ИЛИ НЕИЗВЕСТНЫМИ ЗВЕРСКИ УБИТА ЖЕНЩИНА».
– Да, – одобрительно промолвил Брайт. – Да, да, это то, что надо.
«ТЕЛО БЫЛО ОБНАРУЖЕНО…»
– Нет, нет, прибереги это для второй страницы. Сначала опиши раны, кровь. И дай здесь же точку зрения полиции, для большей сочности.
«НЕСЧАСТНОЙ ЖЕРТВЕ ПЕРЕРЕЗАЛИ ГОРЛО…»
– Жестоко, – подсказал Брайт.
«…ДВУМЯ ГЛУБОКИМИ УДАРАМИ НОЖА, ВЫЗВАВШИМИ ОБИЛЬНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ…»
– Нет, нет! Мы что, в Оксфорде? Беседуем с чопорным профессором о распущенности нравов раннего Возрождения?
«…СИЛЬНОЕ КРОВОТЕЧЕНИЕ. ЖЕНЩИНА УМЕРЛА В СЧИТАНЫЕ МГНОВЕНИЯ.
ПОСЛЕ ЧЕГО ИЗВЕРГ…
ПОСЛЕ ЧЕГО ЗВЕРЬ…»
– Да, да, так гораздо лучше, – согласился Брайт.
«ПОСЛЕ ЧЕГО ИЗВЕРГ ЗАДРАЛ ЕЙ ЮБКИ И НОЖОМ ВСПОРОЛ БРЮШНУЮ ПОЛОСТЬ, НАНЕСЯ ЕЩЕ ОДИН ДЛИННЫЙ, ГЛУБОКИЙ И НА ЭТОТ РАЗ НЕРОВНЫЙ ПОРЕЗ».
– Новый абзац, – указал Брайт.
«СВОЮ ЖУТКУЮ РАБОТУ ОН ЗАВЕРШИЛ НЕСКОЛЬКИМИ КОЛЮЩИМИ УДАРАМИ В ЖИВОТ…»
– Я могу написать «живот»? – спросил я. – Это не слишком вульгарно?
– Оставь пока что как есть. Я справлюсь у О’Коннора. В «Стар» у девчонок нет ни животов, ни сисек, ни попок. Может быть, в «Экспресс», но только не в «Стар». Однако времена меняются.
«…И БЕДРА.
ПО СЛОВАМ ПОЛИЦИИ, ТЕЛО БЫЛО ОБНАРУЖЕНО В 3.40 УТРА ЧАРЛЬЗОМ КРОССОМ, КОТОРЫЙ НАПРАВЛЯЛСЯ НА РАБОТУ ПО БАКС-РОУ ОТ СВОЕГО ДОМА…»
– От «сваво дому», – усмехнулся Брайт, пародируя просторечный жаргон Ист-Энда и тем самым наглядно демонстрируя непоколебимое убеждение редакторов и журналистов всех газет мира в собственном превосходстве над теми болванами, для которых они пишут.
«КАК СКАЗАЛ СЕРЖАНТ СТОЛИЧНОЙ ПОЛИЦИИ ДЖЕЙМС РОСС: «ЧТОБЫ ТАКОЕ СДЕЛАТЬ, НУЖНЫ НЕДЮЖИННАЯ СИЛА И УМЕНИЕ». ПОЛИЦИЯ ЗАБРАЛА ТРУП В МОРГ НА ОЛД-МОНТЕГЮ-СТРИТ, ГДЕ ЕГО ОСМОТРИТ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ХИРУРГ. ТЕМ ВРЕМЕНЕМ ФОТОГРАФИЯ ЛИЦА УБИТОЙ ЖЕНЩИНЫ БУДЕТ РАСПРОСТРАНЕНА ПО РАЙОНУ В НАДЕЖДЕ НА ТО, ЧТО КТО-НИБУДЬ ЕЕ ОПОЗНАЕТ».
И оставался еще последний штрих. Поскольку мой псевдоним Хорн был уже связан с музыкой, Генри Брайт предложил, чтобы криминальную хронику я писал под своим настоящим именем. Господи, этого мне совсем не хотелось, поскольку у меня были надежды перейти к чему-нибудь качественному, и я не хотел пачкать себя кровью.
В конце концов Брайт сдался.
– Ну хорошо, парень, в таком случае предложи что-нибудь еще. Диккенс называл себя Бозом[7]; определенно ты сможешь придумать что-нибудь получше.
– Смогу, – подтвердил я и, заглянув в свое прошлое, нашел там то, как называла меня моя младшая сестренка Люси, когда ее детский язык еще не мог правильно выговаривать мое имя и оно выродилось у нее в один-единственный слог. – Зовите меня Джебом.
5 сентября 1888 года
Дорогая мамочка!
Понимаю, как ты беспокоишься, поэтому я решила написать тебе и сказать, что у нас здесь все хорошо, и пусть ты мне не ответишь, и пусть я не отправлю это письмо. Я знаю, как я тебя разочаровала, как низко я пала, и мне хотелось бы, чтобы все сложилось иначе, но все так, как есть, и тут ничего не поделаешь.
В любом случае я не знала ту девушку, которую зарезали. Нас здесь много, и мы обыкновенно дружим с теми, кто рядом, в одном квартале, не дальше. А бедняга Полли работала восточнее, чуть ли не в целой миле. Я ее в глаза не видела. Мы все говорим об этом, и нам здесь вполне спокойно. Мы всегда вместе, а насколько я поняла из газет, бедная Полли была совсем одна в темном переулке, и этот тип сделал все ради ее кошелька и ради того наслаждения, которое это ему доставило, но теперь он ушел и больше сюда не вернется. Повсюду стало больше «фараонов», потому что газеты подняли большой шум, поэтому все мы уверены в том, что этот тип ушел и больше не вернется, а если и вернется, то никак не в этом году, а может быть, и не в следующем.
Если не считать того, что поначалу я испугалась, у меня все хорошо. Мне нужно так много тебе сказать… Хочется поговорить, излить душу. Я понимаю, что вас с папой больше всего огорчает с…кс. Но на самом деле в моей жизни это мелочь. К этому быстро привыкаешь, и оно уже ничего не значит. Это просто происходит, оно заканчивается за одну секунду, и ты идешь дальше, забыв все.
Что касается парней, ты можешь подумать, что я на них злюсь, однако это не так. Многие похожи на джентльменов. Меня никогда не били, не грабили. Ни один мужчина ни разу не овладевал мною насильно. Даже «фараоны», по крайней мере те, которые в форме, обращаются с нами неплохо. Им нет никакого смысла делать нам плохо или «наказывать» нас, они быстро к нам привыкают, и им хочется только того, чтобы мы им не мешали, чтобы день пролетел побыстрее и они вернулись бы домой к своим женам.
У меня никогда не было проблем с парнями и с тем, что они хотят. Разве все мужчины не хотят одного и того же? И я так вижу, они это получат, тем или иным путем. Нет, с самого раннего детства главной моей бедой был этот проклятый джин. Я люблю джин. Я очень люблю джин. Здесь все девчонки его пьют – ради того, что он дает почувствовать, ради счастья, которое он приносит. Вы с папой и Джонни даже не догадывались, какой я была маленькой, когда начала его пить, и как он объяснял все мои беды, в какие я попадала, и почему, сколько б со мной ни говорили монахини и священники, сколько б ни лупил меня папа, сколько б ты ни смотрела на меня с осуждением, как это случалось, когда ты была мною недовольна – о, как хорошо я помню этот взгляд! – за всем этим всегда стоял джин. И вот я здесь по прошествии стольких лет, на самом дне, я все потеряла, у меня нет даже постели, где спать, и я думаю об одном только джине.
Я называю его своей болезнью. Я ничего не могу делать без того, чтобы не думать о нем, а когда он у меня есть, я счастлива. Мое счастье выплескивается из меня в моих песнях. Я люблю петь; тем самым я заявляю о себе окружающему миру, который в противном случае даже не подозревал бы о моем существовании. Я знаю, что иногда джин также делает меня дерзкой. Когда я подкреплюсь джином, я никому не позволяю учить меня, что делать, так как никто не знает этого лучше меня, – вот какой сильной я себя чувствую.
Я тебе вот что скажу, мама: джин у меня никто не сможет отнять. Если политики вздумают закрыть магазины и сожгут все винные заводы, кто-нибудь непременно придумает, как готовить джин самому, в подвале, чтобы никто об этом не знал, и через день он вернется на улицу и я буду первой в очереди.
Мама, понимаю, ты не хочешь об этом слышать, но я все равно должна это сказать, потому что это правда. Мамочка, я очень скучаю по тебе и вспоминаю все хорошее, какой нежной и ласковой ко мне ты была до болезни. Я помню папу и Джонни и всех остальных, и то, какими счастливыми мы были. Как было бы здорово, если б все осталось как было, но все изменилось, и мы оказались там, где оказались, и стали теми, какими стали.
Мама, я тебя люблю.
Твоя дочь
Мерсиан
Глава 05
Дневник
5 сентября 1888 года
Как я и предвидел, моя кровавая мясницкая работа, хотя и доставила удовлетворение душе и сознанию, электрическим разрядом возбудила лондонских газетчиков. Наиболее решительно за дело принялась эта новая газетенка «Стар». По слухам, она принадлежит какому-то ирландцу; посему понятно, что тут не обошлось без грубого ирландского темперамента, страсти к бутылке, импульсивности и природной склонности к насилию – и все это ярко проявляется в «Стар».
«ОБЕЗУМЕВШИЙ МЯСНИК ЗВЕРСКИ УБИВАЕТ ЖЕНЩИНУ», – объявила «Стар» аршинным заголовком, который можно было увидеть во всех газетных киосках Лондона. Мальчишки-газетчики бегали по улицам с криками: «Обезумевший мясник, обезумевший мясник, обезумевший мясник!» Не было спасения от этих свор надоедливых подростков, сопливых, раскрасневшихся, с жадным блеском в маленьких крысиных глазках. Не сомневаюсь, недалекие продавцы маленьких магазинов и конторские служащие не могли устоять перед подобным соблазном. Что еще лучше, какой-то художник тщательно изобразил на своем рисунке основные раны, нанесенные женщине, – насколько я запомнил, весьма достоверно. Там во всей своей красе были два смертельных разреза, глубоких и длинных. И, бросая вызов границам приличия, было и путешествие в брюшную полость, с неровной рваной раной, отклоняющейся к середине.
7
Первые свои труды Ч. Диккенс издавал под псевдонимом Боз, по прозвищу, каким его называли в семье.