Дитя Ее Высочества

И кто же знал, что такую свинью ему уже на следующий день подложат! И кто? Собственная дочь! Несмотря на грозный запрет отца, она не только осмелилась пошить для балов два новых наряда. Это еще могли бы простить. И даже нашлись бы добрые души, поверившие красотке, что ткань ей досталась по дешевке. А драгоценные камни, которыми наряды были расшиты так густо, что этой ткани видно не было, спорола даже не со своих, а со старых матушкиных платьев. Саму же одежду она едва ли не собственными руками шила, все пальчики исколов. Но маска!.. За ее стоимость можно бы было весьма щедро кормить деревню среднего размера.

Вот оно, женское тщеславие в действие. Захотела дочка министра утереть нос этой задавеке, маркизе Лашер, которая увела у нее весьма перспективного кавалера. Утерла – никто слова против не сказал. Тем более что сама Лашер в свободных средствах была стеснена. Муж ее отличался крайней скупостью, а содержать троих любовников, к числу которых присоединился тот самый кавалер, было делом не дешевым.

Но, заодно, и короля убедила, что слова министра о его крайне плачевном финансовом положении были явным преувеличением. Конечно, никто при дворе не сомневался в справедливости Его Величества. Недаром же его называли Данкан Справедливый. Народ – он такой, врать не будет (по крайней мере, так утверждал сам король). Но подозрения в том, что место министра финансов в скором времени станет вакантным, над придворными витали. И будоражили неокрепшие умы. Должность была уж больно заманчивой. Но еще не один министр со своего поста добровольно не ушел. Из кресла их все больше выносили…

Так вот, о масках. Дело, конечно, было не в том, что у одних дам они были дешевыми, а у других дороже. Сама идея таких аксессуаров, выполненных в форме сердца, была признана очаровательной. Во-первых, полукружья верхнего края полумаски изящно подчеркивали изящные проборы в прическах, высокие лбы, ради которых обольстительницы вынуждены были волосы подбривать, и белоснежную кожу красавиц. Во-вторых, тонкий мысок сердечка оттенял удлиненность аристократического носа, делая его еще тоньше и длиннее. В-третьих, сама форма сердца подчеркивала овал лица, делая скулы еще шире, а подбородок – уже. Ну, и как не упомянуть сам романтизм символа!

У мужчин же полумаски были не столь изящны, но еще романтичнее. Они изображали сердце разбитое. И кто упрекнёт придворных красавиц, что в этот вечер они дарили свою благосклонность еще охотнее, чем обычно? Разве может устоять женщина, видя страдания мужчины?

Острослов маркиз Разис, мучаясь от собственной отверженности, заметил, что: «Мы, кладя наши покалеченные сердца на алтарь любви,  приносим жертву ради счастья их высочеств!». Афоризм был тут же подхвачен обществом. И сразу три дамы начали сражение, победа в котором позволяла воительнице залечить душевную рану страдающего юноши. Впрочем, маркиз был склонен не отдавать лавры одной, а сам отдаться для врачевания сразу в шесть заботливых рук.

Но, конечно, только маски не могли обеспечить успеха бала. На празднестве все было великолепно. Чего только стоили белые голуби, перепархивающие с одной потолочной балки, увитой золотом расшитыми лентами, на другую. И, временами, гадящие на прически придворных. Кстати, эти дурно пахнущие потеки немедленно были прозваны «метками бога любви». И тут же появилось поверье, что у помеченного таким образом лорда моментально прибавлялось любовных сил, а у дам – сладостной томности.

Нужно ли упоминать великолепный оркестр, арфистов для которого уступил сам епископ? Святой отец заявил, что неожиданная смена репертуара с храмового на светский, ересью не является. Просто это еще один способ призвать благословение на новобрачных. И кого интересовал тот факт, что на такую форму благословения епископ решился только после того,  как его собственный приход обзавелся ковчегом, хранящим в себе обрезок ногтя Матери? Ну, сбылась мечта святого отца, которую он лелеял тридцать лет.

А тысячи розовых свечей, наполнявших воздух дивным ароматом весеннего розария и отбивавший даже вонь мочи? Хотя портьеры в дворцовых покоях стали наполовину мокрыми уже к середине бала, несмотря на строжайший запрет короля.

А венец стола, кабан, с запеченным в нем лебедем, в котором была запечена индейка. Из которой, когда повар ее разрезал, вылетело десяток живых дроздов? И разве после демонстрации такого шедевра кого-то заботило, что поданная рыба была несвежей, а солонку[1] поставили только на стол венценосных особ?

А маленькие мальчики и девочки с прицепленными на спине лебедиными крыльями на серебряных дугах, которые бегали среди гостей, осыпая их цветочными лепестками? Конечно, прелестные создания не столько лепестки рассыпали, сколько внимательно слушали, о чем там придворные судачат. Но разве стоит обращать внимание на подобные мелочи? Держи язык за зубами и наслаждайся балом.

А прелестная маска, полная аллюзий и аллегорий, в которой были задействованы самые прекрасные дамы и самые блистательные господа? И когда девушка, изображавшая Невинную Юность, едва не свалилась с башни, потому что успела весьма близко познакомиться со сладким вином, все присутствующие предпочли смотреть в другую сторону. Не заметили зрители и того, что кавалер, олицетворяющий Честь, завоевав Невинность, подозрительно быстро уволок ее за портьеры. Сама-то маска оказалась выше всяких похвал и такой романтичной!

В общем, бал удался на славу!

***

Но окончание празднества затмило великолепие самого торжества. Все знали, что юная супруга, которую уже иначе, как Утренней Звездой Анкалов не называли, крайне набожна. Но когда она, скромно опустив глаза долу и теребя тонкими пальчиками шнурок на платье, объявила, что завтра же отправляется в монастырь Благодати, молить Мать о скорейшем даровании наследника, придворные даже жрать перестали. В смысле, над столами повисла такая тишина, что стало слышно, как потрескивают свечи.