Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 5 из 69



— Меня Мику зовут, — сказала девушка, продолжая болтать ногами в фонтане и затевая там небольшие водяные смерчи. Похожие сейчас проносились перед мысленным взором Доктора. — Ты не похож на местного. Далеко от дома? И — давно?

— Восемнадцать биологических лет, — выдохнул он. — И примерно тридцать шесть — световых.

Он умолчал о том, что с родной планеты его забрали почти сразу после рождения, так что Мику, выглядящая лет на семнадцать, вполне могла быть его ровесницей.

Девушка присвистнула.

— Далековато тебя занесло. Учиться здесь, или торговать? Или по работе?

Доктор, который тогда еще, конечно, не был доктором, вторую неделю оставался на пыльной и жаркой Ганзе только потому, что на нем висел невыполненный заказ от Школы Мастеров на убийство какого-то парня по имени Хелайн. Но девушке знать этого было нельзя.

— Учусь и работаю, — сказал он. И улыбнулся. Тогда у него на лице еще не было маски, и он еще не знал того, что узнал позднее, и улыбаться было совсем легко. И Мику улыбнулась тоже — эмпат-трансмиттер в затылочной доле мозга Доктора работал безотказно.

— Ты не представился, кстати, — заметила девушка, когда они, наскоро перекусив в соседней харчевне медленно шагали по набережной, и медленный поток воды поблескивал под садящимся солнцем, и вода, выглядящая красной из-за этого блеска, и еще из-за преобладания в ней оксидов железа с ближайшей рудообогатительной фабрики. Над водой летали механические стрекозы, которые запускали мальчишки с того берега. Было спокойно, мирно и хорошо. — Хотя и сказал, что я могу тебя испугаться. Почему? Ты сделал что-то незаконное, за тобой висит черная груда трупов полицейских? Или утащил у местного попрошайки никель на мороженое? Во втором случае ничем не смогу тебе помочь, нищие — опасный народ.

— Знаешь, Мику, — Доктор был сосредоточен, бледное лицо хмурилось острыми линиями бровей, — если кто-нибудь при тебе назовет молодого Фикуса — это я — проводником из преисподней, лучше поверь ему: за мной из прошлого тянется очень тёмный след, в который страшно заглядывать.

Мику выглядела так, будто того и гляди умрет от разрыва сердца от пережитого только что ужаса, но в синих глазах поблескивал озорной огонек.

— Проводники из преисподней — это воробьи, — наставительно сказала она. — Они же психопомпы. Но воробьи — старина Кинг не даст соврать — летают снова. И что-то среди них я не видела ни единого Фикуса. Это должно вызывать у тебя разные тревожные мысли насчет трудностей самоидентификации.

— Тогда можешь считать меня Ангелом Смерти, — решил Доктор. — Законченным авантюристом, крылья которого давно уже темны, как смоль.

 — Конечно, — согласилась Мику и тихонько хихикнула. — А душа твоя, наверное, мрачна и безысходна, в ней нет, ничего, кроме плача, слез и боли, и давно забытого счастья. И да, были времена, когда ты побывал в сотнях стран и любил тысячи женщин, прекрасных, как пантеры. И все они плакали тебе вслед, когда ты уходил прочь с развевающимися черными крыльями плаща, и шептали твое имя, но его унес ветер.

Она уставилась в небо, пошевелила губами и задумалась.

— Черт, и почему я не пишу авантюрные романы? Плохие авантюрные романы. Давно уже могла бы скопить на средненький межзвездный катер с гипердвижком и свалить отсюда с такой-то матери…

Доктор почувствовал себя каким-то подопытном жуком на иголке любопытного исследователя. И еще он почувствовал возможность — это она дрожала рядом, отбрасывая ленивых солнечных зайчиков и колыша воздух биением своих мягких крыльев. Теперь все будет легко и очень, до невероятия просто.

— Хочешь спрыгнуть с Ганзы?





Она взглянула прямо и дерзко.

— Кто же не хочет? Только у нас здесь все хитро — с детства на каждом висят кредиты: на воздух, на воду, на передвижение. Оплачивать приходится всю жизнь, копить не выходит никак. Зато результат — почти нулевая эмиграция, явный успех дорогого правительства под мудрым руководством ганзейского гения, Банкира-Прайм.

Она махнула рукой.

— А, черт с ним. Смысл говорить о невозможном? Идем!

Доктор шел медленно, сердце колотилось, в голове, всегда спокойной, царил сумбур. Она была умна, безусловно умна, и красива — до невозможности, до болезненного сюрреализма происходящего. У нее было отличное чувство юмора и легко подвешен язык — алый влажный язычок, время от времени показывающийся между белыми зубками когда она улыбалась. Она нравилась ему. Она до безумия ему нравилась.

— А кем ты работаешь? Чем занимаешься? Ты не сказала…

— Кем? — она пожала плечами. — Сложный вопрос. А занимаюсь тем же, что и большинство людей во Вселенной.

«Торгует собой, в той или иной форме?» — пронеслось в голове. — «Нет, невозможно!»

— Ищу истину, — Мику улыбнулась чуть беззащитно. — Разве этого мало?

— Нет, — решительно сказал он.

Опускался теплый, синий вечер, с улиц уходили торговцы и полиция — наступала пора проституток, сумасшедших, студентов, наркоманов и воров — причем все это часто уживалось вместе, смеялось, перебрасывалось шуточками, курило, глотало, гнало по вене, считало деньги и поглаживало бронзовые кастеты и полулегальные фибропластовые заточки в карманах. Город пах жжеными тряпками, блевотиной и спермой.

— Я могу забрать тебя отсюда, — сказал он. — У меня есть деньги, и скоро будет еще больше. И меня ждет корабль. Мы можем улететь вместе. Если ты хочешь.

Она резко остановилась, посмотрела ему в глаза — какая же она красивая, черт, как вообще люди умудряются не спотыкаться и связывать слова в фразы, когда видят ее вблизи — и вдруг погладила его по щеке, мягко, почти нежно. Свет уличного фонаря делал ее волосы пепельными, и ему вдруг показалась, что она намного, намного его старше.

— Хочу ли я? Хочу ли… — она оборвала себя. Решительно взяла его за руку. — Пойдем.

Они спустились к реке, на пляж — но не пустынный и скучный официальный пляж, где торчали деревянные грибки и ржавые жестяные квадраты раздевалок, а на дикий, заросший травой и кустарником, заброшенный, но еще живой, где витал тяжелый запах гниющих водорослей и жгли костры сомнительные компании. Она присоединилась к одной такой, и ее приняли, а значит, приняли и его, что-то одобрительно проворчав, и дали место у сверкающего плотным, почти твердым пламенем костра. Он выпил чего-то обжигающе грубого, неочищенного, из оплетенной лозой стеклянной бутылки, и все сначала стало ярким, будто под светом прожектора, а потом неспешно потеплело и скрылось в приятном полумраке.