Страница 80 из 96
Применим эти строки к нашему разговору. Конечно, пышный и несколько неуклюжий бал русской культуры XVIII века слагался «из тысяч барщин и оброков», которые круто выжимались из крепостного крестьянства. Но это область социальной истории, которую мы затрагиваем здесь лишь мимоходом. Память, однако, об этом первенствующем обстоятельстве надо сохранять все время. Мы пока обозреваем начало этого бала. Грянули первые раскаты музыки, лица участников полны ожидания и надежды, трагедии пока даже не угадываются. А они будут, эти трагедии, Новиков и Радищев перешагнут порог зала и обратятся к тем, чьим потом и кровью выстрадан этот бал. А сейчас Малаша или Устя, которую подруги соответственно называют Мелани или Жюстин (помните, у Пушкина: «звала Полиною Прасковью»?), никак не хочет ударить лицом в грязь ни перед обходительным маркизом, ни перед модным поэтом. С высокой напудренной прической, розовощекая, с покатыми нагими плечами (Рокотов их живописал голубыми), она одета так, что даже сам французский король-щеголь Людовик XV закрыл бы в минутном ослеплении глаза, она в такой же наряд должна была облечь свои речи. А это куда как трудно! Ведь язык, которым изъясняются многие ее подруги, далек от совершенства. Недавно она прочла записку, отправленную ее приятельницей: «Мужчина! Притащи себя ко мне, я до тебя охотна, ах, как ты славен!» — «Можно ли так писать?» — подивилась Малаша. «Да ведь это прямое переложение с французского», — возразила подруга. «По-французски-то оно, может, и хорошо, а вот по-русски…» Но свежий мадригал Саши Сумарокова дает ей долгожданный язык, с которым, не роняя себя, она может обратиться к своим поклонникам. На французском она болтает легко, но ей, бедной, невдомек, что он несколько далек от языка Вольтера и Дидро. В указе от 12 января 1755 года об учреждении Московского университета говорится, между прочим, следующее: «В Москве у помещиков находится на дорогом содержании великое число учителей, большая часть которых не только наукам обучать не могут, но и сами к тому никаких начал не имеют; многие, не сыскавши хороших учителей, принимают к себе людей, которые лакеями, парикмахерами и иными подобными ремеслами всю свою жизнь препровождали». Это в Москве, а она-то воспитывалась где-нибудь в Саратове или Тамбове! Но ничего! — книжку может прочитать, ответить на комплимент тоже сможет, а более и не надобно. Для начитанной княгини Дашковой она, конечно, полуграмотная дурочка, но в глазах грубого лейб-кампанца — светоч образованности. И ее будущие дети от их брака скорее всего пойдут уже по стопам матери, а не отца. На какую-то толику образованности у них прибавится.
Пары выстраивались, музыка гремела, бал разворачивал шествие. Музыка складывалась из многих мотивов, но ведущие из них определяли журналы, которых объявилось несметное количество. Общество было подготовлено к их появлению, да оно и определило их возникновение. Малаша к тому времени стала степенной помещицей и лишь в сладких снах видела блистательного маркиза, умершего давным-давно, и юного Сашу Сумарокова, ставшего почтенным пиитом нового царствования. Ей уже было не до чтения, но ее дети, начинавшие карьеру при екатерининском дворе, были поначитаннее и пообразованнее своей матушки. Такие, как они, и составили контингент читателей «Всякой всячины», «Трутня», «Живописца» и многих других журналов. У Екатерины II было немало недостатков, но в одном ее никто упрекнуть не мог: невежеством она не страдала. Человек она была широко образованный, дьявольски работоспособный и очень самоуверенный. Эта самоуверенность толкнула ее на открытие собственного журнала «Всякая всячина», с помощью которого она хотела не просто давить на общественное мнение, а организовывать его. Дорого обошлась ей такая самонадеянность! Джинн был уже выпущен из бутылки, общественное мнение, формировавшееся вокруг Комиссии по Уложению законов, уже пустило корни в сознании подданных. История комиссии слишком сложна для передачи в нескольких фразах, это была смелая попытка Екатерины отделаться красивой болтовней при решении серьезных вопросов, но попытка, от которой она тут же отказалась, увидев, что от комиссии ждут не слов, а дела. И вот «Всякая всячина», попробовавшая лезть не в царское дело, сразу получила сдачу. Да еще какую! Так как императрица волей-неволей должна была выступать анонимно, то Новиков в «Трутне» и «Живописце», соблюдая невинный вид, обошелся с ней, как с частным лицом. Екатерина наслушалась неприятных вещей, и, конечно, бархатная лапа разжалась и показались острые-преострые когти. Новиков поставил вопрос о положении крепостного крестьянства, ополчился на произвол вельмож, задел, наконец, «порабощенность страстей» самой Екатерины. Полемика кончилась резким окриком, а императрица спустя известное время вспомнила и этот первый проступок Новикова, заточая его в крепость уже за новые вольнодумства.
Сатирические журналы пережили бурный, но короткий подъем в 1769–1774 годах. Заглохли они во время Пугачевского восстания, когда дворянское общество, отойдя от домашних свар, обратилось против своего основного врага. После казни Пугачева журналы приобретают сглаженный и осторожный характер. Заметными становятся по отдалении времени обличительные издания И. А. Крылова «Почта духов», «Зритель», «Санкт-Петербургский Меркурий», выпускавшиеся будущим баснописцем в 1789–1793 годах. Они унаследовали остроту полемики Новикова, но уже с оглядкой на его участь. Стиль журналов был резким, цепким, хватким, спустя лет сорок редко кто угадывал во внешне флегматичном «дедушке Крылове» яростного журналиста екатерининских времен.
Предшественником солидной русской периодики стал «Московский журнал» Карамзина, выходивший в 1791–1792 годах. Он явился органом сентиментализма, язык его был образцовым, карамзинский вкус прививал читателю любовь к отечественной словесности.
Возникли первые провинциальные журналы: «Уединенный пошехонец» и «Ежемесячное сочинение», выпускавшиеся в Ярославле в 1786–1787 годах, и родоначальник сибирской журналистики «Иртыш, превращающийся в Иппокрену», издававшийся в Тобольске (1789 год).
Кончился XVIII век. Журналы внесли в литературу дух полемики, внимание к общественному мнению, мгновенную зоркость взгляда на недостатки общества, постоянную заботу о чистоте русского языка. Могут заметить, что эти качества присутствовали в литературе и помимо журналов. Конечно, это так, но журналы чрезвычайно обострили эти свойства и направили их к делу.
В XIX веке определилась одна особенность отечественной журналистики, отличавшая ее от западной. Русский журнал приближался к книге и часто заменял ее, в то время как европейский сохранял звенья, соединявшие его с газетой. Ни то, ни другое отличие не вызывают ни хвалы, ни упрека — они вытекали из условий общественной жизни у нас и за рубежом. Журнал на Западе следил за текущей жизнью, общественные формы которой представляли достаточное разнообразие. Он был небольшого объема и часто напоминал расширенный выпуск газеты. От газеты к нему перешли известная легкость, с какой трактовались серьезные проблемы. Обильные иллюстрации доставляли материал для семейного чтения «от стара до мала», многие журналы предназначались для отдыха мысли, а не для ее работы. Но главное из главных здесь было то, что буржуазная демократия, в одной стране завоевывая свое место под солнцем, а в другой уже завоевав его, бросала под ноги журналистам такой ворох общественных событий, что стоило только протянуть руку, чтобы, вытащив наугад пеструю ленту какого-нибудь факта, перекинуть ее на страницу еженедельника. За более серьезным чтением обращались к книгам, а журнал доставлял возможность следить за текущей жизнью, но, конечно, в более объемном порядке, чем газета.
Не то было в России. Общественная жизнь в самодержавном государстве все время находилась под подозрением. Театральные афиши начинались словами: «с разрешения начальства». О домашнем концерте где-нибудь в Хвалынске или Васильсурске писались жандармские донесения в Петербург. Новый журнал после бесчисленных проволочек в бесчисленных канцеляриях соизволял открыть только сам император всероссийский. Цензура гражданская и духовная разбирала невиннейшие произведения до брани придирчиво и до придирчивости бранно. В раннем рассказе Н. А. Некрасова «Капитан Кук» есть такие строки, характеризующие благонамеренность героя: «Люблю спокойствие и умеренность, читаю „Северную пчелу“ и даю в рост деньги». А булгаринская газета давала читателю такую умственную жеванину, что мало-мальски мыслящему человеку становилось окончательно тошно.