Страница 21 из 99
— Что она сказала, Агильяр?
— Она сказала, капитан, — ответил Агильяр, — что поедание земли — это знак почтения и это легче, чем съесть медведя.
— Она ничего не говорила о медведях, Агильяр.
— Да, не говорила.
У Малинцин дрожали колени, во рту пересохло, а в ушах звенело. Она не знала, откуда взялись слова, слетевшие с ее губ, — из груди, из горла, из-за зубов? Она еще никогда в жизни не вела себя столь дерзко и потому поспешно покосилась на небо, подумав, что на мгновение стала богом и это бог говорил через нее. Жрецы погружались в транс, чтобы услышать богов и провозгласить их волю, а некоторые пленники, например женщины, избранные для Праздника кукурузного початка, на время становились глашатаями богов.
— Маакс. — Кай сзади дернула ее за юбку. — Что ты делаешь?
— Я не знаю, Кай. Честно, я не знаю.
— Кто это с ней? Что она сказала?
— Она не понимает, команданте, почему она такая дерзкая.
— Во имя Иисуса и всех святых, сейчас не время для скромности. Кстати, который час? Нуньес?
— Одиннадцать утра, Кортес.
— Хм-м-м… а я до сих пор еще не ел.
Франсиско тоже хотелось есть. Индейцы делали изумительный тонкий хлеб, мягкие кукурузные лепешки. Они называли их тлакскалли, а испанцы тортильями. А помидоры! Какой же это вкусный плод, и он никогда не видел такого яркого цвета, как у их гладкой восковой кожуры. Еще у индейцев были оранжевые дыни со скользкими темными семенами, напоминавшими рыбью икру. А пикантный запах плова с перцем чили?
Толстый касик, выведенный из себя непонятной болтовней, начал что-то громко говорить.
— Что он там бормочет? — Кортес посмотрел на Малинцин.
Малинцин посмотрела на Агильяра. Агильяр перевел взгляд на касика. Кортес задумался о том, какие у нее соски, — неужели такие же темные, как губы? А вот язык у нее, напротив, был розовым, и небо тоже, и он представил, каким будет прикосновение этого неба к его члену, каким будет ощущение шероховатости и как оно затем приведет к высочайшему блаженству.
— Который час, Нуньес?
— Одиннадцать часов тринадцать минут, дон Кортес.
Лапа Ягуара, никогда не отходивший далеко от Кай, пробормотал:
— Что они говорят?
— Касик что-то сказал о Моктецуме, — ответила Кай, хотя на самом деле не имела об этом ни малейшего представления.
— Жители Семпоалы ненавидят Моктецуму, — отметил Лапа Ягуара.
— Что она сказала? — вмешался Кортес. — Эти рабы что, шепчутся обо мне?
— Команданте не нравится, что люди шепчутся о нем, — сообщил Малинцин Агильяр.
Майя был родным языком для Лапы Ягуара, и потому он понял его слова.
— Вождь думает, что это заговор.
Затем касик что-то сказал Малинцин.
— Касик просит испанцев не стоять к нему так близко. Им приходится жечь копал для благовоний и размахивать им перед испанцами, так как варвары источают зловоние. Касик спрашивает, моются ли чужаки когда-нибудь.
— А мне здесь нравится, — сказал Нуньесу Альварадо.
— Мне тоже, — согласился Нуньес.
— Что? Говорите громче! — Кортес уже начал выходить из себя. — Я лично отрублю голову каждому, кто откроет рот без разрешения.
— Quédese callado![23] — крикнул кто-то. — Тихо!
— Silencio[24], — передали команду солдаты.
— Касик спрашивает у Малинцин, являются ли испанцы друзьями великого Моктецумы, — сказала Малинцин Агильяру, и тот перевел ее слова Кортесу.
— Скажи касику этого прекрасного города, — медленно произнес Кортес, не отводя взгляда от Малинцин. — Пусть она скажет ему, что мы не знаем Моктецуму и не можем сказать, друг он нам или враг. Мы друзья друзей и враги врагов.
Куинтаваль улыбнулся. Дон М., сеньор Макиавелли, гордился бы этим невиданным лицемером, Эрнаном Кортесом.
Малинцин переводила на науатль. Агильяр переводил наречие майя на испанский.
— Касик говорит, что ненавидит Моктецуму.
— Что ж, скажи ему, — широко улыбнулся Кортес, — мы ненавидим тех, кого ненавидит он, su enemigo es nuestro enemigo, su casa es nuestra casa[25].
Когда Малинцин перевела все это жителям Семпоалы, они явно обрадовались. Кортеса и его приближенных немедленно отвели в купальню, где был разведен костер, нагревавший воду, и лежал тростник, которым можно было выбить грязную одежду.
Глава 10
— Зачем ты стала говорить за Таракана, Маакс? — спросила Кай. — Как ты могла такое сделать?
Рабыни тоже мылись, но не в городской купальне, темацкулли, а в холодных водах реки. Кай и Малинцин выдавили себе на кожу сок лайма, а волосы натерли мякотью авокадо. Мыло было сделано из алоэ.
— Неужели ты не понимаешь, что эти бледнолицые наши враги, Маакс?
Малинцин вспомнила, как она стояла на площади — цокало. В тот момент она не сутулилась и говорила уверенно. Теперь же, думая об этом, она поняла, сколь неприемлемым было ее поведение, то, что она оказалась в центре внимания. Когда она переводила, то испытывала настоящий страх. Это выбило ее из колеи, а ее колеей давно стало рабство, но она знала слова и ничего не могла с собой поделать. В сердце своем она была принцессой, а не рабыней.
— Говоря за них, ты говоришь за войну, Маакс, — продолжила Кай.
— Война есть всегда. Правители говорят, что богов нужно кормить человеческой кровью, и потому нужна война.
— Эта война будет другой, Маакс.
— Откуда ты знаешь?
— Мне сказал Лапа Ягуара. Они убьют всех нас, если мы не убьем их.
— И ты хочешь, чтобы умер Нуньес, с которым ты делишь циновку, который тебе так нравится?
Кай замялась.
— Если это необходимо.
— А как же тот, кого зовут Франсиско? Он гуляет с нами, словно наш брат.
— Он… похож на кинкажу с грустными глазами и розовыми лапами.
— А Агильяр? Ты и его хочешь увидеть мертвым, Кай?
Агильяр учил их испанскому. Малинцин слушала, Кай пыталась делать вид, что слушает, а Лапа Ягуара, ненавидевший язык чужаков, уходил прочь. Отец Ольмедо показывал им изображение человека с бородой и длинными волосами, и Агильяр говорил, что они будут жить вечно, если поверят в него.
— А их предсказатель?
Ботелло всегда вел себя очень мило.
— А чернокожий, Кай?
Аду ел вместе с рабами, если не выполнял в это время приказы хозяина.
— А как же тот красавец с волосами цвета солнца, которого мы называем Тонатиу? Я хотела бы возлечь с ним просто для того, чтобы почувствовать тепло его тела. Как ты думаешь, можно ли перенять его красоту? Если окажешься под ним или над ним, станешь ли сама красивой?
— Совсем стыд потеряла, Маакс! Да, всех их нужно убить. — Кай, мывшая Малинцин спину, опустила ладони на плечи подруги и развернула ее к себе, чтобы взглянуть ей прямо в глаза. — Помни о том, кто ты, Маакс. Помни о своем народе. Лапа Ягуара помнит. Я помню.
— Я помню. — Малинцин не отводила взгляда. — Я помню, что моя мать из народа ацтеков продала меня в рабство. Майя надели на меня тесный ошейник и заставили пройти долгий путь без обуви. Они сняли с меня куитль и уипилли, чтобы мужчины могли меня разглядеть. Мой первый хозяин из народа майя чуть было не заморил меня голодом до смерти. Второй хозяин из племени майя превратил меня в ауианиме, так что мне теперь никогда не выйти замуж, не стать почтенной супругой. Мой народ, Кай? Да, я их помню. — Она опустила голову под воду и не выныривала, сколько смогла.
— Такова была твоя судьба, она предрешена богами, — сказала Кай, когда Малинцин наконец вынырнула, чтобы набрать воздуха в легкие.
— И что боги говорят теперь? — Малинцин отбросила назад мокрые волосы, пригладив их руками.
— Ты рабыня, Маакс, но без наших богов, нашего народа, наших путей ты превратишься в ничто. Ты исчезнешь, превратишься в прах.
— Дикари хорошо меня кормят. Мой мужчина хорошо ко мне относится.