Страница 40 из 57
Агнес приподняла вуаль. На лице ее прочитывалась сильная душевная мука, глаза потускнели от слез, веки были красны. Иво почувствовал, что в его застывшем сердце что-то дрогнуло — скорее все же от злорадства, нежели от сострадания.
Он предложил гостье сесть и заговорил мягко, как давно уже ни с кем не заговаривал:
— Чем объяснить такую честь, что фрейлейн фон Мённикхузен явилась ко мне собственной персоной?..
— Вы же не захотели прийти ко мне, — сказала Агнес усталым голосом. — Поэтому я принуждена была явиться к вам…
— И вот вы здесь — в том месте, откуда так поспешно, едва представилась возможность, бежали. Какое же несчастье на этот раз привело вас ко мне? Новая рана?
— Я должна вам выразить такую глубокую благодарность… что…
— Очень сомневаюсь, что пришли вы только за этим, — едко улыбнулся Шенкенберг. — Но пусть так! Хорошо. Скажу, что вы мне ничем не обязаны, фрейлейн фон Мённикхузен.
— Нет, нет, я вам обязана многим, — с некоторой горячностью возразила Агнес. — Вы ведь действительно спасли меня тогда от смерти. Трудно представить, что было бы со мной, если бы не своевременная помощь старухи-знахарки…
— И тем не менее вы боитесь меня, высокочтимая фрейлейн: вы даже взяли с собой для защиты бургомистра, — ответил Иво с некоторой горечью.
— Бургомистр Зандштеде относится ко мне по-отечески, он — мой давний друг и меня не выдаст. Отцу я не осмеливалась сказать об этой поездке, но и не могла ехать так далеко без провожатых — никогда ведь не знаешь, что может случиться на дороге.
— Думается, что вы меня боитесь, а не лихих людей на дороге.
— Почему бы мне вас бояться! Я знаю, что вы честный человек, — говоря это, Агнес сама не верила своим словам, но ей нужно было сказать так, чтобы подвигнуть Шенкенберга к искренности. — Я ведь была уже в полной вашей власти. И довольно долгое время. Ни жизнь, ни честь моя… не пострадали. Не так ли?
— И все же вы мне не доверяете, — не поверил девушке Иво.
— Почему не доверяю? — это был, кажется, вопрос, не требующий ответа.
— Похоже, вы пришли не благодарить меня, а допрашивать, — сверлил ее глазом Шенкенберг.
Агнес молча опустила глаза; она не знала, что ответить, поскольку он хорошо понял ее маленькую уловку.
— Вы расспрашивали и моих людей. И даже предлагали им деньги, — безжалостно продолжал Иво. — Но они мне все доложили о вашем интересе. Вы плохо знаете моих ополченцев, фрейлейн: они умеют повиноваться, умеют держать язык за зубами.
— Значит, вы им все-таки запретили говорить правду? — с живостью спросила Агнес; ее глаза заблестели, она пристально смотрела в лицо собеседнику, как будто пыталась через единственный глаз Иво проникнуть взглядом в самую глубь его души. — Значит, вам есть что скрывать?
— Может быть, — с угрюмостью во взоре ответил Иво. — Всякому найдется, что скрывать. Особенно в многотрудные времена, когда приходится бороться за выживание.
Агнес вдруг упала перед ним на колени, протянула дрожащие руки к этому жестокому человеку, и с уст ее полилась пламенная мольба, исходившая из самой глубины взволнованного сердца.
— Скажите мне правду, Иво Шенкенберг! Заклинаю вас!.. Ну, зачем вы терзаете меня? Какое зло я вам причинила? Скажите мне, где Габриэль, и я найду его, и вечно буду вас благодарить и буду молиться за вас. Вы же видите, как трепещет моя. душа, в каком я отчаянии. Неужели сердце у вас каменное и муки другого человека вас совсем не трогают?
Шенкенберг мрачно смотрел в сторону и молчал.
Агнес едва не плакала:
— Почему вы боитесь сказать правду? Пусть эта правда будет самой страшной, как и подсказывает мне мое сердце, — чем могу я, слабая девушка, вам повредить? Говорите, и я скрою все, как священную тайну, в глубине своей души. Я прошу, я заклинаю вас памятью вашей матери, скажите мне, что вы сделали с Габриэлем?
— Гавриил умер, — глухо ответил Шенкенберг и отвернулся.
Агнес встала. Она была бледна, как смерть, но совершенно спокойна. Казалось, именно такого ответа она ждала, хотя более всего его страшилась.
— Вы его убийца, — произнесла она твердо.
— Не скрою — я. Но он пал от моей руки в честном поединке.
— Почему вы это сделали?
— А вы разве не догадываетесь?
— Нет.
— Потому что я люблю вас, фрейлейн.
Агнес отпрянула от него, как от дикого зверя.
— Будь проклят ты, презренный убийца!.. — воскликнула она, простирая в его сторону руку.
Иво здесь зарычал, словно раненый хищник, и шагнул вперед, но девушки уже не было в шатре.
…Когда Агнес вернулась домой, ее на лестнице ждали Мённикхузен и Рисбитер.
— Где ты была так долго, дочь? — воскликнул Мённикхузен. — Мы уже беспокоились о тебе! Мы места не находили. Зачем ты так тревожишь меня?
— Нас, — вставил Рисбитер.
Агнес соскочила с седла, не дожидаясь помощи кавалера Рисбитера, передала поводья слуге, подошла к отцу и, не ответив на его вопрос, холодно сказала:
— Теперь я приму любое ваше решение. Мне все равно.
— Что это значит, Агнес? — барон опешил, он еще не видел свою дочь такой равнодушной и холодной.
— Это значит, что я больше не буду противиться воле отца, и свадьба, которой вы оба хотите, может наконец состояться…
— О, этого я давно ждал, — улыбнулся Мённикхузен, — и послушания твоего, и согласия, — говоря это, он задумался, однако; он пытался предположить, что же такое могло произойти в последние час-два… что же заставило изменить своенравную дочь свое решение; но не мог дать себе сколько-нибудь вразумительного ответа.
Юнкер Ханс, между тем, схватил руки своей невесты и покрыл их поцелуями, а затем он совсем отважился: принялся целовать и ее бледные крепко сомкнутые губы. В своем упоении он не замечал, что Агнес в его объятиях оставалась холодной и равнодушной; ее можно было бы сейчас сравнить со статуей.
— Наверное, прогулка верхом пошла тебе на пользу; наверное, ты нескучно провела время, что твое жестокое сердце так внезапно смягчилось, — пошутил Мённикхузен.
— Да, это была очень веселая прогулка, — кивнула Агнес, спрятав за слабой улыбкой сердечную боль.
— Если она принесла такие хорошие последствия, я не стану тебя бранить, как сперва намеревался. Но не могу тебя, дочь, хотя бы не пожурить… Согласись, это с твоей стороны было неосторожно — выехать из города поздно вечером и почти одной, в то время как повсюду рыщут грубые, разнузданные люди Иво Шенкенберга. Надеюсь, ты не столкнулась с ними?
— Нет, — равнодушно ответила Агнес. — Мне незачем бояться людей Шенкенберга. Они знают меня, они меня пальцем не тронут. Гораздо большую опасность для девушки представляют юнкеры, каких в Таллине собралось, как мышей в поле. Столкновение с ними было бы нежелательно…
— Если бы ты взяла с собой меня, — подал голос Рисбитер, — то могла бы не бояться никаких столкновений.
Губы девушки вздрогнули, просилось наружу рыдание, но она нашла в себе сил подавить его.
«Ах, глупый Рисбитер! Опять ты!..»
— Да, Агнес, — мягко поддержал будущего зятя Мённикхузен, — я от души радуюсь тому, что ты теперь переходишь под защиту более молодого и сильного человека. Я не думаю, чтобы он тебя любил больше, чем я; но он, вероятно, сумеет лучше защитить тебя от какого бы то ни было насилия и от твоего собственного легкомыслия, чем это удалось мне.
Благородный рыцарь, растроганный, по-старчески роняя слезу, обнял дочь и поцеловал ее в чистый лоб. Видя в этом хороший пример для себя, юнкер Ханс собрался было во второй раз пойти на штурм желанных уст невесты, но та, заметив его намерение, выскользнула из рук отца и поспешила подняться по лестнице в свои покои.
Следующий день был занят исключительно приготовлениями к свадьбе. Последнюю намеревались отпраздновать по старинным обычаям и со всей роскошью старых времен — таково было непоколебимое решение Мённикхузена. Война войною, решил барон, а дочь единственная и любимая, достойная всяческих похвал и наград, хлебнувшая уже испытаний, должна была почувствовать не только важность центрального момента в своей жизни, но и всю степень заботы старика-отца. Гостей здесь, в городе, набиралось гораздо больше, чем давеча в Куйметса, так как Таллин в эту пору стал прибежищем очень многих помещиков. Большой дом Гильдии едва мог вместить всех приглашенных. Рыцари, среди которых было не менее трех комтуров[13], их жены, дочери и даже лошади и повозки блистали роскошным убранством, хотя наряды и драгоценности были большей частью взяты напрокат у презренных бюргеров и местных ювелиров-жидов. Сознание собственной бедности, сознание неясности, зыбкости будущего никому не мешало в Таллине веселиться; пресловутое ливонское легкомыслие чуть не в последний раз расцвело здесь пышным цветом. Вино и пиво разбавляли, делали менее значимыми все заботы; туманя головы, напитки отодвигали горести на задний план. Мужчины бахвалились друг перед другом старыми подвигами — на полях сражений и в альковах видных дам; красовались один перед одним дорогими нарядами, блистали золотыми и серебряными пряжками, фибулами, и распевали они старинные героические песни, и, обнявшись, опустошали бесчисленные кружки. Женщины бойко судачили о том о сем и раскидывали, как повелось со времен праматери Евы, свои сети. Все в таллинском высоком обществе было так, как бывало в славные мирные времена. Бургомистры и почтенные ратманы не гнушались общения с молодыми помещиками, едва не впервые вышедшими в свет; старые рыцари, о которых в народе складывали легенды, пускали в свой круг молодых юнкеров. Матроны, законодательницы изяществ, научали премудростям светской жизни совсем юных, ангелоподобных девиц. Были приглашены на торжество и некоторые высокопоставленные шведские военные, оберегавшие город Таллин от посягательств русского царя. Веселили публику музыканты — нежно пели лиры, ухали бубны, гудели тамбурины, сопели дудки. От мастерской игры волынщиков ноги у многих сами просились в пляс.
13
Комтур — то же, что командор. В Ливонии комтурами назывались начальники наиболее крупных замков ордена и правители окрестных земель. Комтур — это следующая иерархическая ступень после ландмейстера (прим. ред.).