Страница 63 из 74
Ближе к вечеру их Повели к Густери. Арбен Гусеница расположился в просторной комнате, он развалился в большом глубоком кресле и задумчиво рассматривал толстенную сигару. То проводил ею под носом, вдыхая табачный запах, то крутил в пальцах, рассматривая с таким видом, словно надеялся разглядеть на ее поверхности что-то необычное. Рядом с креслом, где расположился Густери, стоял Эмир все в том же раззолоченном халате, а позади наркобарона Муха и Боцман увидели человека, чье лицо показалось им знакомым. Более того, они почти сразу узнали этого господина, этого невысокого, крепкого мужчину с острым, чуть угловатым, но привлекательным лицом. Брови Боцмана поползли вверх, а Муха пробормотал:
— Черт побери… какая прекрасная встреча, господин Картье.
Ничуть не смущаясь тем, что его узнали и вспомнили, мужчина за спиной Густери улыбнулся и ответил на прекрасном русском языке:
— Рад вас видеть, господин Мухин. И вас, господин Хохлов. Наверно, вы представляли себе нашу встречу несколько иной.
Это был сотрудник французской спецслужбы под эгидой Министерства обороны Французской Республики — Генеральной дирекции внешней безопасности (DGSE), господин Картье. Муха и Боцман могли видеть его в коридорах Управления по планированию спецмероприятий, а ещё в кабинете генерала Нифонтова… И не было смысла гадать и высчитывать, какую роль играл этот француз при Арбене Густери, наркобароне по прозвищу Гусеница. Картье мог оказаться кем угодно. Даже пресловутым Мантикорой…
— Вот именно, — пробормотал Муха, покосившись на Боцмана, и оба они поняли, что их одновременно посетила одна и та же мысль.
— Значит, вот какой высокой чести я удостоился, — сказал Гусеница, поднимая глаза на пленников, — меня наметила к отработке контора генерала Нифонтова, вот как. Это, знаете ли, серьезно. Впрочем, господа, что-то у вас упорно не складываются со мной отношения. В прошлый раз вы ни за что ни про что убили бедного Костаса Гаракиса, который был виноват только в том, что похож на меня как две капли воды. В смысле — на меня прежнего. Теперь же вы явились в Самарканд и тут рыскаете в окрестностях Аввалыка — очень интересных, как поговаривают, местах… Даже мистических, как мне вот тут сбоку подсказывают. Что же вы ищете здесь, господа? Ну-с? Или вы выудили каким-то образом информацию о том, что я хочу приехать на историческую родину, разгрести тут кое-какие дела, которые без моего прямого вмешательства упорно простаивают?
— А что вы тогда спрашиваете, раз знаете все не хуже нас, господин Густери? — спокойно произнес Боцман. — Вы осведомлены о наших планах лучше нас самих, что ж вы спрашиваете?..
Густери вдруг отбросил сигару и подался навстречу Боцману. Его лицо побагровело, в голосе зазвенел металл:
— Ты тут еще шутишь, да? Шутник! А то, что я тебя ломтями могу нарубить, это ты как-то не учитываешь, сволочь? Или ты предпочитаешь увидеть свои кишки на собственных коленях? Я тебе могу это устроить, и дружку твоему тоже! Так что давайте выкладывайте все по-хорошему.
— Что выкладывать-то? — пожал плечами. Муха и демонстративно вывернул карманы. — У нас ничего нет. А если бы что и было, то наверняка у вас все равно больше, вы же известный богач. Меценат, искусство любите… историю там, музыку… певиц известных опять же.
Арбен Густери снова пошевелил пальцами. Нет, на этот раз он не стал кричать и гневаться. Он рассматривал Муху и Боцмана неторопливо, обстоятельно. Потом искривил губы и выговорил:
— Понятно. Умничаем. Говорить ничего мы не желаем. Наверно, не захотите и сказать, какое отношение имеет ваше появление в Самарканде к смерти Рашида Радоева, к задержанию всех людей, которые были в его доме прошлой ночью. Впрочем, можете ничего и не говорить, ребята. Совершенно ничего не говорить. Вы, наверно, очень стойко переносите боль. Острую физическую боль, верно? Ну конечно же, ведь вы являетесь сотрудниками такой элитной службы, конечно, у вас высокий уровень подготовки… Знаете, я мог бы приказать резать вас на куски, но я не стану пачкаться в таком дерьме. Я поступлю иначе, но так, что вы сами мне расскажете и о том, где ваш Ламбер, и о том, что вы делаете в Аввалыке с металлоискателями. И отчего умер Радоев, и многое-многое другое.
Боцман и Муха переглянулись в жуткой, окоченелой тишине.
— А как вы намерены поступить с нами, добрый дяденька Арбен? — подал голос Муха.
Густери ухмыльнулся:
— Я буду думать. По-хорошему, так вас следовало бы замочить не глядя, но уж слишком жалко, — он жутко усмехнулся, — портить такой ценный и в высшей степени боеспособный материал. Хотя и оставлять вас в живых слишком опасно. Нет, я поступлю по-другому.
Арбен покачал головой, а потом снова усмехнулся и произнес:
— Я поступлю куда проще. За ближайшие несколько дней многое может измениться, и поэтому я выберу для вас нечто промежуточное между смертью, которая давно по вас скулит в три ручья, и жизнью, для которой вы, ребята, не годитесь. Вот так.
— Это как, простите? — пробасил Боцман.
— Некое пограничное состояние. Недавно я прочитал биографию Томаса Торквемады, Великого инквизитора веры в средневековой Испании. Самого последовательного и жестокого борца за чистоту католической веры. Кстати, сам он был мараном, то есть евреем-выкрестом. Но это так, лирическое отступление. Мне понравились его психологические этюды — не произведения, конечно, а эксперименты с людьми, которым он хотел внушить определенную идею.
— Понятно, — перебил его Муха. — Торквемада был еще тот шутник, я помню. То есть вы хотите замуровать нас заживо, правильно?
— Только на три дня. Максимум четыре. А дальше, — Арбен передернул атлетическими плечами и усмехнулся, — все будет зависеть от вас самих. Конечно, шансов на то, что вы умрете, у вас процентов девяносто пять. Но и пристрелить вас, как бешеных псов, я пока не могу. Зачем мне это делать, если у меня к вам столько вопросов. К тому же на свободе ваши… гм… коллеги. Эмир!!
Человек в расшитом золотыми узорами плаще пошевелился.
— Да, Арбен.
— Ты подготовил то, что я велел?
— Несут.
— То есть как это — несут? Несешь, как я вижу, только ты, причем редкую околесицу. Я тут распинался полчаса, и за это время не могли донести? Где?..
Подошедший Керим молча протянул что-то Арбену. Этим «что-то» оказались два одноразовых шприца и стеклянная ампула без малейших признаков какой-либо поясняющей надписи на корпусе. Муха бросил быстрый взгляд на Боцмана и пробормотал:
— Так… На нас еще и опыты ставить будут… познавательные.
Он глянул себе за спину, где стояли двое в камуфляже, а потом снова повернулся к Арбену Густери, улыбавшемуся почти ласково и шевелящему своими преображенными, «новыми» пальцами. Муха поднял глаза на Картье, стоявшего за спиной Густери, и проговорил:
— Значит, вы, месье, в деле с Арбеном Гусеницей? Теперь понятно. Ну еще бы — такой осведомитель! Работник западноевропейской спецслужбы, своя рука, не шутка, верно?.. Не удивлюсь, господин Густери, если месье Картье и окажется этим вашим пресловутым Мантикорой, о котором говорят столько всего занимательного. А вы что думаете по этому вопросу, месье Картье?
Картье пожал плечами:
— Ну что я могу вам ответить на это? Наверно, только то, что Мантикора — определенно француз.
— Я отчетего-то того же мнения… — пробормотал Муха. — Я думаю, он того же подданства, что и… покойная Энн Ковердейл. Впрочем, это уже неважно.
Сказал и уставился себе под ноги, где была расстелена ковровая дорожка. Она подходила к самому креслу на котором сидел Арбен Густери, второй ее конец шел к дверям, возле которых на той же дорожке стояли двое парней с автоматами — охрана. Боцман проследил за взглядом Мухи, глядящего себе под ноги, медленно повернулся и посмотрел себе за спину. Наверно, вид у него при этом был неважный, поскольку по губам Эмира проскользнула пренебрежительная усмешка. Боцман глянул на Муху, который стоял все в той же позе и смотрел, смотрел себе под ноги, словно гипнотизировал собственные ботинки. Мысль, простая и незамысловатая в своей очевидности, пришла в голову Боцмана и захватила его. Ну, конечно же!.. Все так просто, и этот взгляд Мухи, буравящий пол… Только один шаг в сторону, чтобы сойти с ковровой дорожки, и…