Страница 58 из 79
Помни, это всего лишь его версия событий, предостерегла меня она. Может статься, что он говорит тебе не всю правду. Возможно, бросив его, мать Ауры совершила самый верный поступок в своей жизни. Похоже, он тряпка. Вероятнее всего, она понимала, что он в любом случае расклеится и сломает свою карьеру.
В маленьком мексиканском городишке, где все всех знают и крайне важно быть мачо, один политик уводит у другого жену, возразил я, так не думаешь ли ты, что это навредило его политической карьере?
Да брось ты, ответила она, ради бога, верни назад свою жену и ребенка, и, если очень нужно, пойди да соблазни жену какого-нибудь другого политика. У каждой медали две стороны. Как обычно. Но нет оправданий тому, кто отказался от такой дочери, как Аура, прокричала в трубку Гус.
Потом я сидел с закрытыми глазами, прислонившись к решетчатой шторке автобусного окна, пока не задремал, впав в состояние полусна, когда кажется, что ты едешь в долгое путешествие на поезде из кинофильма «Доктор Живаго», через глухую, опасную сибирскую тайгу, кишащую воющими от голода волками, жутко напугавшими меня, когда я впервые смотрел этот фильм в детстве с родителями. Хуанита похожа на темный дремучий лес, подумал я, или мне это приснилось; но мысль была настолько ясной, словно кто-то произнес ее по буквам. Она лес, но она еще и мать леса, его королева, его великий охотник, волшебник, который его заколдовал. Она и волки, и медведи, и рыба в реках. Но она и дятел, обитающий в этом лесу, разбивающий черепа и поедающий воспоминания, будто личинки. Я в ловушке внутри этого леса, чем больше времени я здесь провожу, тем хуже помню, кем был раньше, очень скоро дятлу нечего будет клевать. А Аура? Она тоже заключена в этой чаще? Я никогда не узнаю, это еще один закон леса.
Я был в автобусе, примерно в часе езды от Мехико, когда Джонни переслал мне еще одно письмо, только что пришедшее ему от Хуаниты:
Достопочтенный адвокат Сильверман,
в ответ на ваш, заблаговременный запрос, сообщаю вам, что у меня нет возражений против присутствия Фрэнка в квартире в течение еще одной недели, вплоть до той даты, что вы указали, однако крайне важно, чтобы он осознал, что после этой даты я полностью и безусловно вступлю в права владения моим домом.
Только спустя почти два года, копаясь в старой почте, я нашел это письмо и еще одно, отправленное в те же дни. Должно быть, я тогда попросил Джонни послать Хуаните еще и это сообщение, и он поставил меня в копию:
Дорогая Хуанита,
внимательно перечитав ваше предыдущее письмо о Фрэнке, я обнаружил, что упустил кое-что очень важное. Фрэнк попросил меня узнать у вас, не могли ли бы вы дать ему немного пепла Ауры, чтобы он смог забрать его с собой в Бруклин. Простите меня за прямоту, но я просто не представляю, как еще можно попросить о такой вещи.
Позже мне рассказали, что через два дня после похорон, когда я позвонил Хуаните и сообщил, что собираюсь заехать, она сказала всем, кто в тот момент был с ней, что нужно спрятать прах Ауры, потому что я собираюсь забрать его. Обезумевшая от горя мать — жалость пронзила мое негодующее сердце, чего бы эта жалость ни стоила.
* * *
Старик-портной сказал мне, что Ауре не понравилось бы, облачи я свою тоску в плотный черный шерстяной костюм, и предложил взамен темно-серый. Когда Чучо, наш самый любимый охранник в доме в Эскандоне, пятидесятилетний коренастый мужчина с добрыми, почти женскими глазами, впервые увидел меня после смерти Ауры, то вышел из охранной будки и сказал:
Смирение, сеньор, смирение.
В первый понедельник после нашего отпуска, как мы и договаривались, приехал плотник, чтобы установить новые красивые книжные полки. Со смерти Ауры прошло двенадцать дней. Плотник жил на окраине города и, несмотря на пролетарское происхождение, обладал рыжеватыми волосами и яркими голубыми глазами на грубом лице. Как-то раз, приехав утром замерять стены, он застал нас с Аурой в тяжелейшем похмелье после ночи, проведенной в барах, и прочел нам назидательную родительскую лекцию о собственном подростковом алкоголизме и о том, как он раз и навсегда бросил пить, едва став отцом. Теперь я рассказал ему об Ауре. После продолжительного молчания он положил на стол газету, которую держал в руках — один из таблоидов с большим разделом о преступности, — и открыл ее на статье о женщине из Поланко, сбитой насмерть машиной. В газете была ее фотография: женщина в голубом платье лежала лицом вниз на асфальте, раскинув руки в стороны, а из разбитого затылка сочилась кровь.
Плотник сказал: посмотри на эту женщину — машина сбила ее и она умерла, мать двух маленьких детей. Такое может случиться с кем угодно, Франсиско. И такие вещи происходят каждый день.
Три мудрых мужа: портной, плотник и охранник. В эти первые дни и недели после смерти Ауры их слова, обращенные ко мне, казались самыми здравыми.
Темно-серый вместо черного.
Смирение, сеньор. Смирение.
Такое случается каждый день.
Ну что ж, по крайней мере портного я послушался.
* * *
17 января 2009 года в Бруклине, штат Нью-Йорк, не родилась наша дочь Наталия. Как я провел этот день? Я даже не вспомнил, что это за день, до позднего вечера. Я перевязал ухо, которое, заживая, все сильнее напоминало разодранное ухо профессионального боксера. Немного поработал. Вышел на прогулку. Хотел было зайти в церковь, посидеть и в тишине подумать о Наталии и Ауре, но не стал.
Вскоре, возвращаясь из ресторана одним холодным, туманным вечером, я увидел, как улыбка Ауры засияла мне в свете уличных фонарей сквозь голые мокрые ветки дерева в конце нашего квартала. Она улыбалась мне так, как улыбалась спустя несколько ночей после смерти, плывя в шаре лунного света над Сокало. Мое неверие растворилось в счастье и восхищении, и я стоял на тротуаре, широко улыбаясь ей в ответ, согреваемый изнутри любовью. Я подошел к дереву, положил руки на ствол и поцеловал его.
Мне показалось вполне естественным, что Аура выбрала соседнее дерево, самое большое в нашем квартале — раскидистый серебристый клен, щеголявший летом пышной кроной, длинные, замысловато переплетенные сучья и ветки которого были сейчас обнажены, — чтобы поселиться в нем. Весной Аура ходила по улицам и фотографировала распустившимися цветы и молодые салатовые листики; она даже купила справочник деревьев северо-восточного региона, чтобы распознать все встречающиеся виды и выучить их названия. Следующие несколько дней, проходя по кварталу, я заставал Ауру в этом клене, ее улыбка и сияющие глаза светились сквозь его ветви, я чувствовал, как она счастлива видеть меня, и каждый раз останавливался, чтобы поцеловать ствол. Но однажды вечером я шел домой, голова была занята чем-то другим, я забыл посмотреть вверх, в ветки, и просто прошел мимо; в тот момент будто какая-то сила схватила меня за волосы и дернула назад. В полном замешательстве, получив по заслугам, я развернулся, подошел к дереву, извинился и поцеловал его. Интересно, что про мое странное поведение подумали соседи? Случилось так, что это дерево росло прямо перед особняком, в подвале которого жил дородный стареющий байкер с внушительными бицепсами и густой черной с проседью бородой. Интересно, что он подумает, если заметит, как я каждый день останавливаюсь у входа в его квартиру, чтобы поцеловаться с деревом? Я не боялся насилия, но представлял себе, как он выйдет и спросит: какого хрена ты тут делаешь? — и я задумался, что мне ему ответить. Словом, спустя примерно неделю после первого появления Ауры, если вокруг были люди, в окнах байкера горел свет или шторы были незадернуты, проходя мимо, я позволял себе лишь протянуть руку, погладить ствол, и прошептать: привет, mi amor. Как ты? Я люблю тебя. В те дни я чувствовал непривычную эмоциональную раскрепощенность, что-то сродни счастью. Может, я начал сходить с ума? На самом деле Ауры нет в этом дереве, говорил я себе. Тем не менее однажды холодной ночью я проснулся в три часа и вспомнил, что сегодня ни разу не поприветствовал дерево. Я выпрыгнул из постели, натянул куртку прямо поверх пижамы, надел шлепанцы и выскочил на улицу. Лил ледяной дождь. Тротуар был покрыт скользкой коркой, и я вспомнил, что Аура так и не научилась ходить по обледеневшим мостовым, ее ноги разъезжались и скользили, а я дразнил ее, говоря, что она похожа на Бемби на замерзшей глади пруда. Клен Ауры никогда не выглядел более красивым, чем в ту ночь, он переливался и сверкал, словно какой-то чародей окатил его алмазной пылью и светом звезд.