Страница 5 из 7
Нам рассказали об этом по радио, и мы стали величать Петю по-новому: «Профессор Ширшович».
«Профессор» и сам любил сочинять стихи.
Однажды я видел: около палатки стоит Ширшович. Перед ним Весёлый. Ширшов с жаром декламирует:
И после каждой строчки угощает Весёлого колбасой. Весёлый восторженно виляет хвостом, радуется, и сразу видно, что стихи Ширшова ему по вкусу.
МЕДВЕДИ
Весёлый был настоящий полярник. Он устраивал свои «базы» — закапывал в снег остатки своей еды. Он был умный, толковый пёс, только слегка вороватый: частенько забирался на наши склады. Я его один раз поймал: озираясь, он откапывал мясо.
Я с ним, признаться, не стал церемониться и отлупил как следует.
— Не смей сюда ходить!
Что же он сделал? Пока били, он терпел. А потом обошёл кругом километра на полтора, чтобы следов не заметили, и опять забрался в склад.
Пришлось его привязать к нартам. Но это было тоже плохо. Вот что однажды у нас случилось.
Как-то ночью Кренкель вышел из палатки и вдруг закричал:
— Медведи! Медведица и два медвежонка! Скорей вставайте!
Мы уже спали. Но тут мы оделись в два счёта, выскочили. Видим: Эрнст стреляет в косолапых, а те удирают во всю прыть. Поди лови их!
Что тут было с Весёлым!
Он выл, рвался, метался, тянул за собой тяжёлые нарты. Я быстро отвязал его.
Он пулей понёсся к медведям, но, пока мы подбежали, их уже и след простыл.
Мы вернулись в палатку. А Весёлый долго ещё носился по льдам. Прибежал только через три часа. И всё скулил, жаловался, тёрся у ног, точно он виноват, что упустил медведей.
— Разучились мы охотиться, братки! — сказал я.
— Да, — отозвался Петя, — сейчас неплохо бы поесть свежей медвежатины!
Теодорыч усмехнулся:
— Убили не убили — это неважно. Важно, что мы видели медведицу, да ещё с медвежатами!
Мы стали рассуждать. Если здесь водятся медведи, значит, и нерпы должны быть. Ведь медведи ими питаются. А если есть нерпы, значит, должна быть и рыба. Через несколько дней я увидел в трещине нерпу. «Ну, — думаю, — полакомимся нерпичьей печёнкой». Выстрелил, попал. Но убитую нерпу унесло течением под лёд. Экая досада!
Попадался нам и морской заяц — лахтак. В этом «зайчике» добрых восемнадцать — двадцать пудов.
Однажды я много часов просидел с ружьём у трещины, терпеливо ждал зайца, мечтал: «Вот зайчик покажется, буду угощать товарищей свежей зайчатинкой!»
Долго ждал, весь продрог, но лахтак так и не показался.
Я утешал себя: «Не беда! Зато мы сделали важное открытие. Раньше думали, что на полюсе никакой жизни нет. Даже знаменитый Нансен так думал. Но он ошибался. Сколько всякой живности мы уже здесь видели! Петя каждый день достаёт из морских глубин разных мелких животных. К нам прилетали птицы: чайки, пуночки, чистики… Мы видели лахтака, нерпу, медведей… Жизнь на полюсе есть! Так и запишем!»
Я вернулся в палатку, сел писать дневник. Как начальник станции «Северный полюс», я каждый день записывал всё, что случалось. Иногда от усталости после работы перо вываливалось из рук, но всё равно я писал. Пока не запишу, спать не лягу.
ВЕЛИКИЙ ПРАЗДНИК
7 Ноября 1937 года мы вместе со всей страной праздновали двадцатилетие Великой Октябрьской социалистической революции.
Засверкали бритвы, мыльная пена покрыла лица, запахло одеколоном. Мы впервые побрились как следует.
Вечером, чистенькие, сидели за праздничным «столом». «Стол» ломился от яств. Чего там только не было! И два сорта конфет, и сгущённое молоко, и сыр, и лепёшки, и даже кусочек торта, который мы берегли к празднику.
Пировали до пяти утра. Легли спать. Но в девять часов мы все снова были на ногах. Быстро напились чаю. Скорей к радиоприёмнику, скорей слушать родную Москву!
Десять часов.
И вот мы слышим бой часов на Спасской башне. Молча улыбаемся друг другу.
— Тише, тише! — шепчет Кренкель. — Сейчас военный парад начнётся!
И вот мы слышим громовое «ура» с Красной площади. Играют оркестры, грохочут танки, шумят самолёты.
Тускло горит лампа, в палатке температура ниже нуля, мы сидим закутанные, слушаем передачу из Москвы, и нам кажется, будто мы вместе со всеми на Красной площади.
Потом мы устроили свою демонстрацию. Впереди шёл я, с флагом СССР. За мной, с винтовками, двигались Ширшов. Кренкель и Фёдоров.
Мы прошагали по всей «улице» под красным знаменем.
Я сказал короткую речь:
— Мы далеко. Но мы не оторваны от Родины. Нас любят и нас помнят. Здесь, на дрейфующей льдине, вместе со всем нашим великим народом мы празднуем радостную годовщину.
Вспыхнула ракета, загрохотали выстрелы. Это был наш салют в честь праздника.
Неплохо отпраздновал и Весёлый. Мы пригласили его в палатку, каждый дал ему по сосиске: он наелся, улёгся на шкуры и заснул.
А мы долго сидели у радио, прислушиваясь к далёкой и любимой Москве, где в это время была народная демонстрация.
«ТРОЛЛЕЙБУС»
Нас называли богатырями. В радиограммах мы читали:
«Наши богатыри на Северном полюсе… Наши полярные богатыри смело дрейфуют…»
Товарищи смеялись над моим небольшим ростом.
— Хорош богатырь! Сознайся, Митрич: когда выступаешь на трибуне, под ножки ящик подставляешь?
В конце концов мы решили на самом деле подобрать себе богатырские имена. Кренкеля — самого высокого — назвали «Илья Муромец», Ширшова — «Алёша Попович», Фёдорова — «Соловей-разбойник». А меня назвали лучше всех — «Руслан и Людмила».
Однажды в метель два «богатыря» — «Руслан и Людмила» и «Илья Муромец» — отправились к трещине, которая появилась во льду. Там за целый километр от палатки мы изучали воду, ловили сеткой морских животных… Был ветер. Глухая темень. Мы кое-как добрались до трещины, ощупью проверили приборы Ширшова и повернули обратно, против ветра. Пурга бушевала. Свет карманного фонарика не мог пробить стену снежинок.
Шли, шли, а палатки всё нет.
— Скучноватая картинка получается, Илья Муромец, — сказал я. — Мы ведь, похоже, заблудились!
Теодорыч, пряча голову от ветра, глухо отвечает:
— Будем дрейфовать, пока не найдём!
Мы брели то по ветру, то против ветра, натыкались на незнакомые льдины, спотыкались, падали, поднимались…
Прошло часа три. Мы выбились из сил. Все косточки ныли. Хотелось спать. Но мы знали: если ляжем, тогда конец — замёрзнем. И мы всё шли, поддерживая друг друга.
Наконец я зацепился ногой за доску. Значит, палатка близко. Мы встрепенулись, побрели веселей. И верно, скоро мы наткнулись на свой «дворец». Ох и хорошо было отогреться после мучительной ночи!..
Утром я понаставил столбиков и протянул на них длинную верёвку от трещины до палатки. Теперь заблудиться нельзя.
— Вот это хорошо, — сказал Ширшов. — Теперь у нас, как в порядочном городе, есть своя троллейбусная линия.
И четыре «троллейбуса» — я, Кренкель, Ширшов и Фёдоров — отправились вдоль новой линии к трещине крутить лебёдку, изучать глубины Северного океана…
БУРЯ
В работе незаметно бежало время. Наступал новый, 1938 год.
Мы устроили генеральную уборку. Теодорыч натаял на примусе из снега воды. Мы вымыли головы, побрились. Я подстриг «косы», выросшие у Кренкеля.