Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 6 из 39

— Это мы всего-навсего в уютной Балтике! Мы еще не видели ни настоящего моря, ни шторма, ни льда.

Но вот осталась позади и Балтика, и Копенгаген, где устранялись неполадки в машине, встреча с «Крестьянином», идущим из Великобритании, на котором плавал старшим штурманом брат Владимира Ивановича. Показались фьорды Норвегии, поросшие лесом, и разноцветные крыши ухоженных ферм по берегам.

Красинцы, которые были в составе команды «Челюскина», вспоминали, что несколько лет назад проходили эти же фьорды в ночь накануне Ивана Купалы. Тогда взлетали в темное небо отраженные в воде фейерверки, а в огромных кострах на берегу сжигалось «зло», а попросту — соломенные чучела. «Красин» сопровождали шлюпки и мотоботы простых норвежцев. Красинцам кричали на ломаном русском языке:

— Спасите нашего Амундсена!

— Да здравствует Россия!

Рабочая молодежь пела «Интернационал», что не очень вязалось с религиозным праздником.

А во всем остальном на «Челюскине» все шло так гладко, что журналисты даже заскучали по бурям и штормам.

28 июля отпраздновали годовщину выхода «Сибирякова» в свой исторический рейс, и сибиряковцы, которые составляли ядро команды, поделились своими воспоминаниями. На «Челюскине» их было двадцать три человека.

В эту же ночь погода стала меняться. Судно как бы попало вдруг в иной мир — незнакомый и мрачный, придавленный сверху низким свинцовым небом. Ветер поднимал волны, превращая их в пыль. Ярость ветра с каждой минутой росла. В каютах и на судне из-за качки нарастал беспорядок. Усиливался скрип частей, которым как будто не следовало бы и скрипеть. Брызги били в борт, как шрапнель. И в довершение всего грянул дождь с грозой.

Судно стало демонстрировать свои самые наихудшие качества, и в первую очередь чрезмерную валкость: крайне стремительная бортовая качка нарастала, крен доходил до пятидесяти градусов.

Мимо прошел карнавально иллюминированный лайнер. Волны, казалось, никак не влияли на его ход.

Молнии выхватывали из мрака пароход, неподвижные зеленоватые струи дождя и рваные тучи.

Шторм свирепствовал двое суток. С палубы смыло тридцать пять тонн угля и много дров. В машине обнаружились новые неполадки.

Теперь на палубе оставались только вахтенные корабля.

И только стихло, только проглянуло солнце, как все свободные от вахты, независимо от профессии, занялись делом: закрепляли разболтанный качкой груз, на бревнах будущих домов острова Врангеля раскладывали для просушки вяленую баранину.

Корреспондент одной газеты спросил у Воронина:

— Скоро будет Мурманск. А где же мы будем брать лоцмана Для прохождения в порт?

— Домой я хожу без провожатых, — буркнул капитан.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ПОДХОДИЛИ к берегам Кольской губы. Стояла светлая, мглистая, неотличимая от дня ночь. Холодный воздух заволакивал голубизной и серебром скалы, кое-где побелевшие от птичьего помета. Крики чаек заглушали все судовые звуки и удары ярко-зеленых волн о борт.

Воронин заметно повеселел, увидев родные места, его речь сделалась подчеркнуто поморской — плавной и окающей. Когда его спросили о поморах, он заговорил несколько нараспев:

— Поморы, правду сказать, народ отважный, отчаянный. Диву даешься, как на этаких своих посудинках выходят они в море. И то сказать: редкий из них в беде не побывал, каждый горя хватил достаточно и смерти в глаза поглядел… Отцы плавали на промысел рыбы и зверя, деды плавали и, слава богу, сыты бывали. А смерть каждому на роду написана своя. Потому и бояться нечего.

Шмидт улыбнулся:

— Как это так вы диву даетесь? Ведь вы сами помор.

Воронин смутился.

Разукрашенный флагами расцвечивания, «Челюскин» вошел в Мурманск — последний город на пути следования в Арктику.

Воронин думал о том, что «Сибиряков» 12 августа уже успел открыть новый остров у Северной Земли, а тут, если и повезет, раньше 10 числа не выйдешь из Мурманска. Сроки, пожалуй, все вышли.

В Мурманске прибыло и пополнение: плотницкая артель — народ все крепкогрудый, отборный — и «летное подразделение» — сорокалетний пилот Бабушкин, рослый, статный, с выправкой гвардейского офицера, и механик Валавин, здоровый и веселый малый.





Тут же на борт поступили быки и йоркширские поросята — будущие жители острова Врангеля. Причем быки не хотели идти на судно своим ходом, и их приходилось, зацепив широкими лентами под живот, поднимать на борт судовыми подъемными кранами. Ну и реву же было!

Началась авральная круглосуточная дозагрузка «Челюскина». Плотники в спешном порядке сооружали стойла на носовой палубе.

Михаилу Сергеевичу Бабушкину, старому приятелю Воронина, пароход понравился, а каюта, отведенная командиру «летного подразделения», привела в восторг — уютно, просторно, пружинная койка, шкаф, письменный стол с лампой, шерстяные с тканым узором темно-зеленые занавески. Такого Бабушкин никогда и не видывал, он привык ютиться в тесноватых и темных закоулках зверобойных судов, провонявших насквозь тошнотворным запахом ворвани и рыбы.

— Не красна изба углами — красна пирогами, — проворчал Воронин в ответ на его восторги.

Бабушкин горячо возразил:

— Доколе ж мы будем начисто пренебрегать внутренним устройством судна? Безопасность судна — это хорошо. Но важен еще и комфорт, чтоб можно было иногда позволить себе углубиться в собственные думы, не опасаясь, что тебе на голову свалится какой-нибудь предмет. Безопасность судна — это, конечно, главное, но не надо забывать и об удобствах.

Воронин в ответ снисходительно улыбнулся: он не был уверен в безопасности судна.

Бабушкин решил познакомиться со своим гидропланом поближе и сделать контрольный облет. Но несколько оскандалился: неожиданным порывом ветра крошечный гидроплан бросило в сторону, на баржу, — деревянный пропеллер разлетелся в щепки.

Что же из себя представляла летающая лодка «Ш-2», созданная молодым конструктором Вадимом Борисовичем Шавровым?

Это был трехместный полутораплан с мотором «М-11» мощностью в сто лошадиных сил и скоростью 80 километров в час. Верхнее крыло можно было отсоединить от центроплана и полукрылья завести назад, как у мухи. Это делалось для удобства хранения. На нижнем, маленьком крыле, имелись поплавки, которые могли удержать аэроплан на плаву. В разобранном виде аэропланчик занимал места не больше, чем шлюпка.

Между прочим, первую свою лодку «Ш-1» Шавров сделал У себя в комнате. Она была в единственном экземпляре. И разбил ее при испытании в воздухе молодой, никому еще не известный летчик Валерий Чкалов. Он зацепился крылом за семафор на железной дороге.

Итак, летающую лодку подцепили судовым подъемным краном и установили на шлюпочной палубе среди шлюпок.

Воронин и Шмидт поглядывали, как швартуется гидроплан. Когда все было закончено и к ним подошел Бабушкин, Отто Юльевич сказал:

— Вот теперь у вас, Владимир Иванович, появилось как бы второе зрение.

— У нас уже было «второе зрение» на «Саше», — так бывшие сибиряковцы называли «Александра Сибирякова».

Бабушкин, памятуя свой неудачный полет, весь внутренне напрягся и, стараясь сохранить внешнее спокойствие, подумал: «Погодите, товарищ капитан, я вам еще пригожусь».

— Что-то, Михаил Сергеевич, — сказал Воронин, — птаха у тебя какая-то несерьезная, ровно воробей. Ее, боюсь, в море сдует.

— Ничего, — отозвался Бабушкин, — мы ее закрепили нормально. Ее не сдует. Если, конечно, не вырвет во время шторма болты на вашем роскошном судне.

Воронин слегка поморщился.

— Роскошном! — проворчал он.

Заметив его гримасу, Шмидт сказал:

— Морской поход в любом случае — риск, независимо от корабля. Корабли все хороши, но они не совсем такие, какими их хотели бы видеть капитаны… А самолет нам может пригодиться. Вот увидите.

Воронин промолчал, оставаясь при своем мнении, что авиация — дело весьма ненадежное. Особенно при низких температурах.

Впрочем, он в этом был не одинок. Великий Амундсен, «рыцарь двадцатого века», которому приходилось летать в Арктику одним из первых[3], в 1925 году сказал:

3

Первым был русский летчик Я. И. Нагурский. В 1914 году он занимался поисками с воздуха пропавших экспедиций Седова и Брусилова.