Страница 47 из 49
— Кэлли, мне нужна твоя помощь! Я хочу привести Грязнулю домой. Самое подходящее время для новой собаки, даже мама это признает.
— Да, но она имела в виду чистокровную охотничью собаку.
— А чем Грязнуля хуже? Он всю жизнь охотится на кур.
— Молчи, ни одной живой душе не говори, хотя проблема, конечно, не только в этом.
— Ты нам поможешь? Замолвишь за него словечко?
Братишка был вне себя от беспокойства. Он чуть не плакал.
— Кэлли, ты объяснишь им, что Грязнуля не какой-нибудь дикий зверь? Он может жить в доме.
— Ладно, постараюсь. Сделаю что смогу. Но понимаешь, Тревис, не так-то уж тут ко мне прислушиваются.
Брату явно полегчало.
— Спасибо, Кэлли. Завтра пойдем его навестить. Что-нибудь придумаем.
Мы пошли в дом. Пора было ложиться спать. Возможно, Тревис хорошо спал этой ночью, но меня он ухитрился заразить своим беспокойством. Я лежала во тьме, строя планы, как убедить родителей принять Грязнулю.
Назавтра мы с братом отправились вниз от запруды через густые заросли по оленьей, а может, и по койпесьей тропе. Грязнуля вышел из-за кустов и был явно рад нас видеть. Он заметно похорошел, шерсть так и лоснилась. Тревис даже снабдил его ошейником.
— Видишь? — спросил Тревис. — Правда красавец?
— Правда, — согласилась я. — Он выглядит гораздо лучше.
— Он настоящий рабочий пес, на днях крысу поймал. Глянь на эти болячки у него на боках. Я промывал их водой с мылом, но они никак не заживают, — Тревис придержал пса за ошейник. — Грязнуля умница, хорошая собака. Не бойся, все наладится.
Я поближе рассмотрела открытую ранку и легонько прощупала пальцами края. Грязнуля только слабо взвизгнул. Рана неширокая и, кажется, застарелая. Эх, мне бы один из зондов доктора Прицкера — исследовать, что там внутри. Я погладила Грязнулю, и он снова лизнул мне руку. Простил причиненное беспокойство, умничка.
— Ранки такие маленькие, почему же они не заживают? — спросил Тревис.
— Маленькие, да глубокие. Там осталось что-то внутри, поэтому раны и не заживают. Наверно, дробинки.
— А ты можешь их найти?
— Это целая операция. Сначала надо найти инородное тело, потом выскоблить рану или прижечь каленым железом, и тогда все заживет.
— И ты смогла бы это сделать?
— Я могу давать наркоз, если доктор Прицкер проведет операцию.
— А ты его попросишь? Спорим, он согласится. Я заплачу ему из моих карманных денег. Грязнуля гораздо больше понравится маме без болячек.
— Ладно, спрошу, — я критически осмотрела Грязнулю. — После того как он поправится, надо будет устроить ему ванну с душистым мылом, ну, тем, которое мама достает для гостей. Так он станет еще лучше.
— Здорово придумано! — Тревис был в восторге.
— И немного сострижем шерсть на шее. Еще можно хвост ножницами подравнять, а то он слишком уж пушистый. Это легко сделать. Будет больше похож на собаку.
— Круто!
Тревис улыбнулся своей самой чарующей улыбкой. Эта неотразимая улыбка заставляла всех, своих и чужих, поддаваться на его просьбы, даже если было очевидно — до добра это не доведет.
— Повяжем ему бант из моей ленточки для волос, чтобы выглядел посимпатичнее.
Боюсь, этого будет мало, но последнюю мысль я, пожалуй, оставлю при себе.
— Правда? — Брат взъерошил Грязнуле шерсть. — Вот увидишь, он станет отличной собакой.
Тревис обнял Грязнулю, зарылся лицом в теплую шерсть. Они оба выглядели такими счастливыми — мальчик и его собака. Грязнуля, конечно, не красавец, но он настоящий домашний пес. Надеюсь, мама и папа наплюют на экстерьер и родословную, увидят то, что вижу я — Тревис наконец нашел друга.
— Когда ты поговоришь с доктором Прицкером? Надо скорее, у нас мало времени. Щенков будут смотреть в субботу; если мы возьмем одного, для Грязнули не останется места.
— Ладно, завтра и спрошу.
Но на следующее утро грянул гром. Удар, как ни странно, нанесла Виола.
Мы уже заканчивали завтрак, когда услышали глухой выстрел. Стреляли где-то на задах.
— Что это? — спросила мама.
— Похоже на двадцатый калибр, — ответил папа.
Дробовик на всякий случай всегда висел на заднем крыльце.
Через минуту вошла Виола.
— Койота подстрелила, мистер Тейт, в бурьяне, меж сараем и курятником. Может, больной, уж больно хромал.
Мы с Тревисом так и застыли. Не может быть! Брат вскочил, опрокинул стул и ринулся вон из комнаты. Я — за ним, в пылу погони не обращая внимания на беспорядочные вопли в столовой. Бежала и кричала:
— Это не он! Это просто койот!
Мы добежали до сарая и двинулись по кровавому следу через высокую траву. В мозгу крутилась одна-единственная мысль: «Сколько крови, сколько крови». На земле лежал «койот». Только, конечно, это был не койот. Но он был жив. Он задыхался, скулил, но был жив.
— Нет! — заплакал Тревис.
Грязнуля лежал на боку, вся задняя часть в крови. Тревис пошатнулся.
«Пожалуйста, не сейчас, — взмолилась я. — Не смей падать в обморок. Я одна не справлюсь».
— Тревис, отвернись! Не смотри на кровь! Достань тачку, да побыстрее.
Он повернулся и побежал в сад, а я поспешила в конюшню за попоной.
Когда мы вернулись к Грязнуле, до него успели добраться и папа, и Гарри, и Ламар. Нас закидали вопросами и указаниями: «На лисицу не похож!»; «Почему он в ошейнике?»; «Не трогайте, он бешеный!»; «Где ружье? Надо его пристрелить, чтоб не мучился».
— Не смейте! Это собака Тревиса!
Я накинула на Грязнулю попону — для тепла и чтобы скрыть кровь.
— У Тревиса нет собаки, — удивился папа.
— Нет, есть! — заявил Тревис сквозь слезы.
Теперь, когда крови не было видно, мужество к нему вернулось.
— У Тревиса есть собака! — подтвердила я. — Помогите погрузить, мы свезем его к доктору Прицкеру.
— Эту дворняжку? Папа, можно я ее пристрелю?
— Это Грязнуля, — рыдал Тревис.
Они смотрели на нас в замешательстве, а Грязнуля жалобно подвывал из-под попоны.
Папа проворчал что-то о непослушных сыновьях, о людях, которые не знают, что делается в их собственном доме, об уйме зверья и о том, что еще одна собака — только через его труп.
Непонятно, что его так расстроило — слезы Тревиса или вой Грязнули. Возможно, искалеченная собака напомнила ему об Аяксе, и уж, без всякого сомнения, он вспомнил о длинной череде кошмарных питомцев Тревиса.
— Лечить эту тварь? Пристрелить его, и все дела, — заявил Ламар.
Они с папой развернулись и направились домой. За ружьем? За помощью? Кажется, я знала ответ, но сейчас об этом лучше не думать.
— Помогите, — сказала я двум оставшимся братьям, но Гарри только развел руками и отвернулся. Дождешься от него помощи.
Я потянулась к ошейнику — никогда не знаешь, как поведет себя даже самая спокойная собака в мире, когда ей больно. Но Грязнуля не пытался кусаться, только взвизгивал, пока мы с Тревисом поднимали его на тачку. Брат вдруг пошатнулся и закрыл глаза, я поспешно накинула на собаку попону.
— Умница! — похвалила я то ли Тревиса, то ли Грязнулю. — Можешь смотреть. Давай скорее, пока папа не вернулся.
Мы налегли на ручки тачки и вытолкали ее на дорогу. Гарри молча наблюдал. Не помогал, но и не мешал. Возможно, ни на что большее в таких условиях и надеяться было нельзя, но в глубине души я, его всегдашняя любимица, знала — этого я ему вовек не забуду.
Колесо вязло в мокром песке, мы двигались медленно, как в дурном сне. Тревис сдерживал слезы — берег дыхание. Когда мы доволоклись до улицы, он упал, и тачка чуть не опрокинулась. Ободрал руки и колени, но поднялся без единого слова жалобы и снова ухватился за ручку. Мы неуклюже потрусили дальше, толкая тачку изо всех сил. Из-под попоны не доносилось ни звука. В голове билась одна-единственная мысль: «А если доктора Прицкера нет на месте? Если он на вызове? Если его там нет?»
Наша самодельная «скорая помощь» завернула за угол. Доктор Прицкер как раз отпирал дверь. Какое счастье! Мы подъехали ближе.