Страница 30 из 49
Я уж не говорю о сладком картофеле, жареной картошке, зеленых бобах, стручковой фасоли, кукурузном пудинге, глазированной тыкве и шпинате со сливками. Все просили добавку, а некоторые и не по одному разу, а когда мы наелись до отвала, подали десерт. Каждый счел своим долгом поохать и поахать над пирогом, испеченным Агги, будто это и вправду что-то особенное. Из-за моих яблочных пирогов никто шуму не поднимал, но я даже не расстроилась. Ни капельки.
Тревис так жадно расспрашивал доктора Прицкера о кроликах — как правильно ухаживать, чем кормить, — что маме пришлось даже спасать доктора от столь захватывающей темы.
Желанная дужка досталась Агги. Подозреваю, это ловко организовала мама, и не бёз папиной помощи. Агги могла бы разломить дужку с доктором Прицкером, но неожиданно повернулась к Гарри. Ей достался длинный конец, и она так долго и вдумчиво размышляла над своим желанием, что весь стол потерял терпение.
Наконец она взяла себя в руки и, глядя на ждущих домочадцев, произнесла:
— Я хочу, чтобы все было хорошо с мамашей и с папашей, с нашим новым домом и со всеми нашими друзьями в Галвестоне.
Мы вежливо похлопали, но что-то меня резануло. Слишком уж простенько. Но что можно возразить против такого бескорыстного желания? Ей пришлось так далеко уехать и столько всего пережить.
После ужина взрослые перешли в гостиную, чтобы выпить по стакану шипучего вина. Как можно пить такую гадость? Это выше моего понимания.
Детей выставили поиграть на улицу. Мальчишки затеяли было игру в футбол, но все так объелись, что могли только медленно бродить взад-вперед. Кое-кто вернулся в дом полежать, я с тоской подумала о своем матрасе, но решила: если лягу, меня потом и лебедкой не поднимешь.
Неблагодарная работа мыть посуду выпала на долю Сан-Хуаны. Она привела в помощь двух взрослых дочерей. Беспорядок был такой, что одной не управиться. Виола превзошла саму себя, поэтому получила от мамы серебряный доллар за труды.
Я поступила мудро, уговорив Тревиса прогуляться со мной — надо же растрясти праздничный ужин. Наступило мое любимое время суток. Багровое закатное небо; глубокая тишина, какая бывает только осенью, изредка прерывается несмелыми криками запоздавших перелетных гусей. Мы оба слишком наелись, чтобы болтать, но немного прошлись и даже поспорили (ставка — три леденца), кто первым увидит звезду.
Тревис увидал на западе слабый свет и зачастил:
— Звездочка светлая, звездочка яркая, звездочка первая, звездочка ранняя…
— Это не звезда, это планета. Юпитер. Поэтому не считается.
— Чего? — возмутился брат.
— Видишь, как ровно она светит? Совсем не мерцает, значит, это планета. Мне дедушка объяснил. Ее назвали в честь главного римского бога.
— Ты просто платить не хочешь.
— Тревис! — я судорожно рылась в памяти. — Я тебя когда-нибудь обманывала?
— Ну… пожалуй, нет. Во всяком случае, я не помню.
— Вот видишь! Даже если это первый на сегодня источник света, это не звезда. Значит, ничья. Никто никому ничего не должен.
Самый покладистый из братьев и на этот раз не стал спорить.
Мы отправились к хлопкоочистительной машине. У рабочих был выходной, и без привычного грохота тишина казалась жутковатой. Мы уселись на запруде чуть повыше колеса, которое приводит в действие хлопкоочистительную машину. В одном из сухих водосбросов свернулся водяной щитомордник толщиной в мою руку. Он тоже наслаждался тишиной.
Тревис вздрогнул, когда я показала ему змею, но мистеру О’Фланагану змеи не мешали, наоборот — они уничтожали крыс. Крысы — это вечная проблема, они грызут кожаные ремни, приводящие в движение машину. Мистер О’Фланаган однажды принес нескольких подросших котят, но их нежная нервная система не выдержала ужасного шума, и они, один за другим, исчезли в неизвестном направлении. Как-то он привел Аякса, который с энтузиазмом, но без особого толка провел пару часов, обнюхивая все углы. Но он был слишком крупный, чтобы добраться до крыс в их норах. Я думала: не пригодится ли Полли, если снять у него с ноги цепочку? Не знаю, ест ли он грызунов, но любая крыса, увидев такие когти, побежит сломя голову и не остановится до самой границы нашего округа.
Так мы и сидели рядышком. Тишина, только в животах время от времени урчит (что в данных обстоятельствах вполне естественно). Над рекой мелькают летучие мыши — просто высший пилотаж. Наверно, охотятся за жуками, чтобы наесться впрок для неизбежного перелета на юг. А может, решат перезимовать у нас? Тогда зима будет бесснежная — есть такая народная примета.
Тревис задумчиво спрашивает ни с того ни с сего:
— Кем ты хочешь быть, когда вырастешь?
Ни разу в жизни никто меня об этом не спрашивал. Сложный вопрос, бесхитростно заданный тем, кого я люблю и кто любит меня. Надо же, нашел, о чем спрашивать. Мое сердце сжимается. Это у него есть выбор, не у меня.
— Я, наверно, хотел бы стать звериным доктором, — продолжает Тревис.
— Правда? — я вспоминаю, как на него подействовали внутренности червяка. — Ты отдаешь себе отчет, что придется видеть кровь, кишки и всякое такое? Ты это правда понимаешь?
Он помолчал минутку, а потом медленно произнес:
— Думаю, да. А как получилось, что на тебя это никак не действует?
По правде говоря, иногда очень даже действует, но я никогда не признаюсь, и особенно младшему братишке. Можно и приврать слегка.
— Потому что я Ученый.
— Нет, как ты выдерживаешь? Сможешь меня научить?
— Ну, не знаю…
Тревис обескуражен. Но тут он говорит то, что наверняка обеспечит ему мою помощь.
— Ты же умная, Кэлли Ви, умная, как целая стая сов. Ты найдешь выход.
— Я подумаю. И у дедушки спрошу. Если у меня не получится, может быть, дедушка что-нибудь придумает.
Помолчали. Вдруг я замечаю на запруде, с той стороны, где падает вода, какое-то мелкое существо на четырех лапах.
— Смотри, — шепчет Тревис.
Как ни странно, загадочный зверь выжил и даже выглядит получше. Распухшие слезящиеся глаза зажили, но он по-прежнему страшно тощий и весь в коросте. Темнеет, но я могу разобрать, что он не похож на хрупкую, грациозную, тонкокостную лисицу. Грудная клетка пошире, ноги покороче, словом, скорее собака, чем лиса. Совсем молодой еще пес.
Бедный зверь слегка вильнул хвостом, подтверждая, что относится к псовым, а не к лисьим.
— Уверена, это собака.
— Не может быть! А какой породы?
— Беспородная дворняжка.
И правда, породистостью и не пахнет. Понемножку отовсюду Смешали, взболтали, вылили… и вот.
— Может, доктор Прицкер…
— Даже не думай. Нельзя спасти всех, даже если очень хочется.
Пес опять вильнул хвостом. Честное слово, в глазах — тоска. Это же домашняя собака, а не дикий зверь. Дикая метнулась бы в кусты при нашем приближении, только мы ее и видели. Тем более не стала бы вилять хвостом. Меня затопил гнев. Что за бессердечный хозяин предал свою собаку, прогнал, обрек на злую судьбу, оставил в одиночестве?
Ответ пришел, как озарение. Как я раньше не догадалась!
— Я знаю, кто это, — хрипло прошептала я.
Это очевидно и вместе с тем невозможно.
— Тише, спугнешь!
— Теперь все понятно! Это один из щенков Мейзи. Смотри, Тревис. Что получится, если смешать терьера с койотом?
Тревис разинул рот.
— Не может быть! Мистер Холлоуэй их утопил.
— Ну, мешка-то мы не видели. Наверно, один как-то выбрался, а может, сбежал раньше, чем остальных кинули в воду. Он, наверно, ворует рыбьи потроха на причале, роется в мусоре на свалке — так и живет.
Тут мне пришла в голову еще одна мысль.
— И кур ворует.
Да, тут возможны сложности.
— В общем, это обыкновенный койпёс — полусобака, полукойот.
— С ума сойти! — Тревис прищелкнул языком и громко позвал: — Ко мне, собаченька!
Пес бросился обратно в кусты и исчез из виду.
Я строго сказала братишке:
— Не давать кличек, не таскать к врачу, не приносить домой. После Бандитки мы договорились: больше никаких диких животных.