Страница 22 из 49
— Набирай.
Я набрала первый ряд и принялась вязать.
Агги стояла на коленках на персидском ковре над выкройками блузок и юбок. Они с мамой наперебой обсуждали разные фасоны и на меня внимания не обращали. Ну и отлично. Я сражалась с образцом и билась с клубком шерсти. Я пыхтела и бормотала что-то себе под нос. Роняла спицы. Чуть не лопнула от злости. Но тихо. Больше всего на свете мне хотелось бросить это вязаное уродство на пол и с воплем убежать на реку.
Когда Виола позвала ужинать, я уже почти довязала одну малюсенькую перчаточку и с гордостью предъявила ее маме. Она поглядела на меня в ужасе. Агги зашлась от хохота — она издавала странные звуки, похожие на злобные крики чаек. Что такого с моей перчаткой? Посчитала пальцы — один, два, три, четыре, пять. И шесть.
После подобной незадачи меня стоило бы никогда больше не подпускать к перчаткам — но от мамы такого не дождешься. Мама просто понизила меня до варежек, а варежки — это всего лишь носки для рук. Уверяю вас, вязать перчатки — дело непростое, не всякому с руки (ха-ха!). Но варежки — проще не придумаешь.
А что до Агги — дружбы не получилось, и книг мы вместе не читали («Мне что, делать больше нечего?»). И волосы перед сном никто друг другу не расчесывал («Убери руки — ты только что трогала своего тритона!»). Сестры, которой у меня не было, из нее не вышло. Ну и ладно.
Глава 12
Бандитская сага
Ф. Кювье замечает, что все легко приручаемые животные смотрят на человека как на члена их собственного общества и тем самым следуют своему инстинкту стадности.
В один прекрасный день играю я на пианино, вдруг в гостиную врывается Тревис. Обычно его на музыку не затащишь. Моя аудитория состоит по большей части из мамы — и то в роли надсмотрщика, а не любителя музыки. (Должна сказать, когда моя учительница мисс Браун играет Шопена, особенно его ноктюрны, мечтательные и задумчивые, мама от души наслаждается музыкой.) Удивительно, что она еще не возненавидела Шопена навсегда, ведь я-то частенько фальшивлю, а мой стиль игры мисс Браун называет «механическим». Будешь тут механической, когда деревянная линейка норовит ударить тебя по пальцам, стоит лишь чуточку ошибиться.
Я зорко поглядывала на часы на каминной доске — ни секундочки больше положенных тридцати минут играть не буду. Тревис елозил, вертелся, но не переставал улыбаться, слушая, как я домучиваю «Танец Феи Драже» Чайковского. Не думаю, что моя игра доставляет такое удовольствие; дело в чем-то другом. Он вежливо похлопал вместе с мамой, а потом замахал руками — мол, давай за мной, через кухню быстрее. Он помчался к амбару, крича на ходу:
— Скорее, скорее, ты сейчас увидишь…
— Что увижу? — я неслась вслед за ним.
— Давай, давай. У меня новый зверь.
Я уже знала, что звери Тревиса до добра не доводят, но его восторг и радость оказались слишком заразительными.
— Кто это?
— Увидишь. Я его в клетку Носика посадил.
— Лучше скажи заранее. Чтобы я хоть чуть-чуть подготовилась.
Но он не ответил. Мы вошли в амбар. В спрятанной в темном углу клетке сидел крошка-енот. Размером с маленького котенка, с острым носиком, пушистым полосатым хвостиком, с черными кругами на мордочке, он был больше всего похож на шаловливого ребенка, вырядившегося на Хэллоуин в костюм разбойника.
— Миленькая, правда? Я назову ее Бандиткой.
Бандитка недовольно зашипела и уставилась на нас. Черные сверкающие глазки — размером и цветом в точности как мамины гагатовые бусы, которые она надевает только по особым случаям.
— И правда миленькая, — со вздохом сказала я. — Но ты же не можешь держать енота в клетке. Отец жутко разозлится. Он же их стреляет. Они разоряют птичники, они копаются в огородах, они едят пеканы прямо с дерева.
— Ты только посмотри, — он бросил в клетку листик салата. Бандитка тут же схватила зелень передними лапками, прополоскала в мисочке с водой и съела — совсем по-человечески. Действительно, енот-полоскун. Procyon lotor, если быть точным.
— Если папа не застрелит, Виола постарается. Ты знаешь, как она дрожит над своим огородом.
Брат проворковал Бандитке что-то нежное и скормил ей следующий листик салата.
— И когда вырастают, становятся совсем дикими. Енота не приручишь. Ты же это знаешь?
— Я ее в зарослях нашел. Она была совсем одна и плакала.
— Около дома Лулы? Ее отец жаловался, что у них пропадают цыплята.
Тревис ничего не ответил.
— А ты ее маму поискал? — сердито спросила я.
— Что? Ну… ну… да.
— Тревис!
— Она была голодная! И такая одинокая! Что я мог поделать! Ты бы ее там тоже не оставила. Ты только посмотри на нее, Кэлли. Она такая милашка.
Бандитка жевала салат, сжимая листик маленькими ловкими ручками, а живые черные глазки то и дело поглядывали на нас. Да, очаровашка, ничего не скажешь. По крайней мере, пока не вырастет.
— Никто же ничего не узнает.
— Ты серьезно думаешь, что никто не узнает? — скептически спросила я.
— Конечно. Это будет наш секрет.
Вечером за ужином папа обратился к Тревису:
— Мне Альберто доложил, молодой человек, что ты держишь енота в амбаре. Это правда?
Тревис тяжело вздохнул. Он не успел подготовиться, его взяли тепленьким. Неудивительно, что Альберто все доложил папе — папа ему деньги платит.
— Ты же знаешь этих енотов. Сущие разбойники.
— Да, папа, — Тревис покорно склонил голову. — Я прошу прощения.
И тут же голову поднял — сообразил наконец:
— Бедняжка осталась сиротой и умирала с голоду, когда я ее нашел. Я никак не мог ее оставить. Клянусь, я буду за ней хорошо ухаживать. Не дам ей даже приблизиться к курятнику. Клянусь!
Отец посмотрел на маму, она глубоко вздохнула, но ничего не сказала. Сколько можно обсуждать одну и ту же тему, год за годом.
— Хорошо, — неохотно согласился отец. — Но если что случится, я эту тварюгу собственноручно пристрелю и собакам скормлю. Понятно?
— Да, сэр! — Тревис улыбался до ушей, и даже отец нехотя улыбнулся в ответ: устоять против улыбки сына не было никакой возможности.
Так началась сага Бандитки. Неприятностей с ней было больше, чем с Носиком и Сойкой вместе взятыми. Безграничное любопытство и шаловливые маленькие лапки. Скорее ручки, чем лапки. Она ими открывала всё на свете. Тревис приспособил ей маленький собачий ошейник — она с ним разделалась в пять минут. Он сделал упряжку из кожаных полосок — она из нее выбралась за десять минут. Тогда он решил, что застежка должна быть на спине — туда она точно не доберется. Ну, не сразу. Он пытался водить ее на прогулку на поводке, от чего она так злилась, что подпрыгивала и рвала поводок, как пойманная на крючок рыбка, пока не выбивалась из сил. Он пытался ее соблазнить кусочками сыра. Оказалось, что есть Бандитка может всё — решительно всё, даже весьма отдаленно съедобное. Картофельные очистки, остатки от обеда, мусор, тухлые рыбьи головы — все уничтожалось в мгновение ока. Она тщательно мыла свою добычу, и такое деликатное отношение к той гадости, которую она засовывала в рот, не переставало нас изумлять.
— От того они и называются всеядными, — объяснила я. — Такие животные посередине между травоядными, которые едят только растительную пищу, и плотоядными, которые едят только мясо. Дедушка сказал, что это механизм, направленный на выживание, он позволяет таким зверям приспосабливаться к любой среде. Койоты такие же. Они могут жить практически везде.
Она ухитрялась сбежать из любой клетки — дай ей только день или два. Она сразу же привязалась к Тревису и недовольно верещала, когда он запирал ее вечером.
— Ненавижу оставлять ее одну на ночь. Она такая одинокая и несчастная, — брат глянул на меня исподтишка.
— Ты что, издеваешься? Не смей тащить ее в дом.
— Ну…
— Ни за что! Я проведу исследование, поищу, чем ее можно успокоить. Но ты должен пообещать — пообещать! — что не подумаешь тащить ее в дом.