Гулящая

Она уже была на другом конце города, когда мелькнула тревожная мысль: куда же идти?

Безнадежность и отчаяние охватили ее. Она опустила свой узел около забора и села на него... «Куда теперь?» – «В Марьяновку, – точно подсказал ей какой-то голос, – там твоя родина, земля, дом... Там не околеешь с холоду. Туда, туда, в Марьяновку!»

«Но не ночью же идти туда... Заблудишься, дороги не найдешь, замерзнешь в поле. Днем – другое дело».

Невдалеке раздался свисток ночного сторожа. Вот он и сам показался в длинном тулупе.

– Ты кто? Чего тут сидишь? – спросил сторож.

– А куда ж мне деться?

– На место поступить, работать. Шлюха! Уходи отсюда, а то я тебя!

Христя взяла узел и поплелась дальше. Вслед ей раздался пронзительный свист сторожа – ей казалось, что он проник в самую глубину ее опустошенной души.

Она плелась все дальше и дальше, заглядывая то в одни ворота, то в другие, как заблудившаяся собака в поисках убежища. Но все ворота и калитки на запоре, дома выстроились, как немые сторожа. Сквозь замерзшие стекла окон проникает свет, доносятся пенье, говор, смех... «Хорошо там людям, тепло, уютно... и мне когда-то хорошо было, пока не измотали, не испоганили и выбросили на улицу, как ненужную вещь».

Острая жалость к себе охватила Христю. Не раз хотелось ей разбить эти освещенные окна, где люди блаженствуют. Пусть они знают, что на улице погибает человек!

А мороз крепчал. Христю пробирает дрожь, рук она уже не чувствует, а все идет, идет, не зная куда... Вот уже и окраина города, просторный выгон. Что ждет ее... неужели смерть на улице?

– Пусть будет, что будет! – решила она и пошла дальше, думая только о том, чтобы не сбиться с дороги.

Вдруг какой-то огонек замаячил в темноте: то блеснет, то скроется... Она пошла прямо на свет. Идти пришлось недолго... Замелькали хаты, показались огни.

«Пойду попрошусь. Неужели и здесь не пустят?» Она подошла к окну, приникла к замерзшему стеклу – ничего не видно. Однако слышится говор. Христя постучала.

– Кто там?

– Пустите, ради Бога, переночевать.

Говор затих.

Вот стукнул отодвигаемый засов, дверь распахнулась, и на пороге появился солдат.

– Что тебе?

– Нельзя ли у вас переночевать?

– Эй, Маринка, женщина просится переночевать.

– Пусть идет дальше. Нам и самим тесно.

– Марина! Неужели и ты меня не пустишь? – взмолилась Христя, узнав голос подруги.

– Кто это? – удивленно спросила Марина.

– Это я – Христя.

– Куда же ты?

Христя вошла в хату. Сбросив с себя лишнюю одежду, она поскорее забралась на печь, чтобы хоть немного согреться.

Марина сидела около маленькой лампочки и что-то шила. Солдат мешал ей, шутил, смеялся. Марина сердилась, ругала его, колола иголкой.

– Смотри, глаза выколю! – говорила она угрожающе.

– Не буду, не буду! Оставь!

Христя не обращала на них внимания. Она с жадностью впитывала в себя тепло, которое постепенно разливалось по ее телу. Вместе с теплом она обрела покой и тихую радость... Незаметно подкрадывается сон, мысли путаются, теплые волны обволакивают тело... Христя и не заметила, как уснула.

Проснулась она не скоро. Тихо. Марина сидит одна, по-прежнему склонившись над шитьем.

– Ты еще не ложилась, Марина? – спросила Христя.

– Уж светает. Ну и крепко ты спишь.

– Перемерзла сильно, вот и заснула. Ох!.. Собираться мне пора.

– Куда?

– Да куда ж? В Марьяновку.

– В такую стужу?

– Что делать? Хозяин прогнал... куда же мне деться?

– А в Марьяновке к кому ты пойдешь?

– У меня там своя хата.

– Она, верно, давно развалилась.

– Да старой уж нет. Шинок выстроили на этом месте.

– Надеешься, что шинкарь тебя пустит?

– А не пустит – черт с ним! Найду на него управу. Это ж мое родовое добро.

– Какого черта! Вы ж панские. Вам дали надел, не стало вас, общество и передало ваш надел другому.

– Ты шутишь, Марина? – испуганно спросила Христя.

– Не шучу. Разве ты порядка не знаешь?

Христя стала молча глядеть на тусклый свет коптилки, ошеломленная словами Марины, отнимавшими у нее последнюю надежду.

– Я правду говорю, не сомневайся, – подтвердила Марина.

Христя тяжело вздохнула.

– Мой надел передали Здору, он примет меня.

– Зачем ты ему нужна?

– Что же мне делать?

– Поздно... ничем уж горю не поможешь.

Христя задумалась. Перед ее глазами возник бесконечный путь... скитания бездомной собаки, голод и холод и, вероятно, смерть где-нибудь под забором.

Марина тоже думала о печальной судьбе Христи и о том, что и ее ждет не лучшая доля на скользком пути, по которому она идет.

Обе – и Марина и Христя – чувствовали досаду и злобу и на себя за то, что загубили свои молодые жизни, и на людей, которые толкнули их в эту пропасть.

Мутный рассвет с трудом проникал в хату сквозь замерзшие стекла. Христя поднялась и начала собираться в дорогу. Марина сидела молча, точно окаменевшая.

Христя закуталась и взяла свой узел.

– Прощай, Марина, спасибо за приют.

Христя встала. Марина так и не поднялась, словно приросла к месту. Уже совсем рассвело, лампочка чадит, давно пора ее погасить, но Марина ничего не замечает. Не от этого ли чада разболелась у нее голова? Она потушила свет и забралась на печь.

А Христя шла по дороге, не озираясь на город, который было поднял ее высоко, потом кинул в такую бездну, что уж ей не выкарабкаться оттуда. Думала-гадала о том, как ее встретят в Марьяновке. Перед ней раскинулась бескрайняя степь под белоснежным покровом, только темнела извилистая лента дороги да порою покажется холм, овраг или перелесок, усеянный вороньими гнездами. Иногда встречаются и путники, больше вблизи сел. Кто идет в город, кто – на мельницу, а минешь село – снова глушь, пустыня, вороний грай.

Христя шла по столбовой дороге, чтобы не заблудиться; да и людей здесь больше осело: часто встречаются села, хутора. Если невмоготу станет, есть хоть куда зайти погреться. Только бы добраться до города Н., оттуда она уже хорошо знает дорогу в Марьяновку. И она вспомнила, как впервые шла в город с Кирилом. Давно это было, а кажется, будто только вчера.

Все ее наводило на мысли о Марьяновке. Когда ей приходилось где-нибудь проситься на ночевку, каждая хата своим видом и убранством вплоть до последнего гвоздика напоминала родное село, незабываемые дни детства. И сейчас все мысли и надежды Христи были устремлены к дому. Этот клочок земли казался ей теперь единственным пристанищем и утехой. Пусть ее там судят и карают – она на все согласна. На родном пепелище она искупит свои тяжкие грехи, и земля, где она родилась и выросла, примет ее останки.

Христя торопилась, не щадя своих слабеющих сил. Мерзла, голодала, чуть не падала от усталости... тут немного согреется, там выпросит ломоть хлеба, отдохнет – и снова в путь.

На пятый день она добралась до Н. Знакомые места, улицы, по которым она ходила, дома, где жила, – все ей напоминало прошлое. Вот дом Загнибиды – он до сих пор пустует и уже скоро развалится. В нем она узнала впервые людскую несправедливость и жестокость. А вот и дом Рубца – он почти не изменился. Вот окно, в котором она в первый раз увидела Проценко. За этим окном она узнала первые радости любви и муки раскаяния. Там она сделала первые шаги по тому скользкому пути, который довел ее...

Теперь она идет в Марьяновку, а зачем? Что ей суждено, то и будет!

На окраине города она попросилась в кривобокую хатенку переночевать, с тем, чтобы чуть свет отправиться в Марьяновку. Она уже чувствовала горький запах дыма над хатами, видела кривые улицы, знакомых односельчан. Жив ли еще Супруненко, не доконала ли его Ивга? А Федор, Горпына? Здоры... хорошо бы к ним попроситься, да больно уж большими барами они стали... Не пойду к ним. А где теперь Кирило и Оришка? Напророчила мне беду, ведьма проклятая. С того времени все и свалилось на меня...

До рассвета не спала Христя, раздумывая о Марьяновке, знакомых, печальной судьбе своей. Что ждет ее теперь в родных местах?