Страница 9 из 93
— Есть такое требование? — встревоженно спросил Сократ.
— Да. Его выдвинуло новое посольство из Спарты.
— Афиняне откажут им в этом требовании, Перикл.
— Так ли? Афиняне убили Фидия, Сократ.
— Да. Но, изгнав тебя, Перикл, афиняне подпишут свой смертный приговор. Нет в Афинах человека, который смог бы заменить тебя.
— Не знаю, — ответил Перикл. — Следовало бы выдвинуть требование Спарте в ответ на требование посольства Архидама. Мол, выполним ваше, если вы выполните наше. Требование, как ты понимаешь, должно быть таким, чтобы спартанцы не смогли его выполнить.
— Это просто сделать, — сказал Сократ. — У Спарты грехов не меньше, чем у Афин. Например, можно потребовать, чтобы спартанцы изгнали виновников преступления на Тенаре: там они убили илотов в храме Посейдона. Они также совершили страшное святотатство против Афины Меднодомной, в храме которой замуровали Павсания, своего военачальника, предавшего их варварам[42]. К этому святотатству причастен, кажется, царь Архидам.
— Прекрасно! — обрадовался Перикл. — Ты изложишь это письменно, Сократ. Как только мы придём в Булевтерий.
— Согласен, — ответил Сократ. — Правда, я давно не брал в руки книдскую камышинку и, возможно, совсем разучился писать.
— Не отлынивай! Ведь речь идёт о спасении Алкмеонидов, а их вместе со мной и Алкивиадом в Афинах наберётся не один десяток.
Они перебежали через площадь к портику храма Гефеста. Во время этой перебежки Сократ поравнялся с Алкивиадом и хлопнул его по плечу.
— Я рад видеть тебя, — произнёс Алкивиад смеясь. — Скорее бы война и чтоб нам снова оказаться вместе! Самое приятное для мужчины — это красивые женщины и война! Не правда ли, Сократ?
— Это следует обсудить, — ответил Сократ. — Пригласи меня на пир.
Портик защитил их от дождя и ветра. Перикл отряхнул свой плащ, Сократ вытер мокрое лицо подолом хитона.
— Что за погода, — посетовал Перикл, — в такую погоду лучше сидеть дома.
В двух стадиях от них возвышался холм Акрополя, но ни Пропилен, ни Парфенона не было видно — их затянуло сеткой дождя. Площадь перед ними была пуста, если не считать двух телег, прогромыхавших по её мокрым камням. Эфебы стояли поодаль справа и слева, разделившись на две группы. Алкивиад оставил своих товарищей и подошёл к Периклу.
— Уже и до них дошёл слух о смерти Фидия, — сказал он. — Неужели богам было угодно допустить такое?
— Скорбна участь всех людей, — ответил Перикл. — Боги скрыли от них источник существования и обрекли на тяжкий труд и муки. Человеку лучше вовсе не родиться. А кто родился, тому лучше умереть, чем жить. В смерти нет ни беды, ни печали. Своих любимцев боги награждают ранней смертью, а кого обошли наградой в молодости, тому посылают смерть в старости, по завершении всех дел.
— Говорят, будто ты отравил Фидия, — дослушав Перикла, молвил Алкивиад. — Я этому не верю, но так говорят и так будут судить...
— Всё ложь! — нахмурился Перикл. — Болтать об ужасных преступлениях — древняя забава афинян. И это странно, — повернулся он к Сократу. — Ведь дурных дел совершается намного больше, чем хороших. И, стало быть, по-настоящему редкая новость — это хорошее дело. Но болтают о дурных делах, которые, в сущности, ни для кого не новость. Прав был Биант, чьи слова высечены на камнях Дельфийского храма: худших — большинство[43]. И добрые дела им не в радость, а порочить лучших людей — наслаждение. Скажи это эфебам, — велел он Алкивиаду.
— Ты говорил мудро и длинно, — сказал Алкивиад. — Я всего не запомнил. Достаточно ли, если я скажу, что слухи лживы?
— Да, достаточно. Но Фидий мёртв, мой мальчик. И я найду убийцу.
— Поручи это мне, — попросил Алкивиад.
— Нет, — ответил Перикл сурово. — Тебе ещё долго жить. Окунаться в грязь не дело для цветущих юношей. Расти, мой мальчик, в радости.
Алкивиад ушёл к эфебам. Перикл приблизился к Сократу и произнёс вполголоса:
— Расследовать убийство Фидия будем вместе. Ты и я. Обсудим вечером, что делать. А теперь поспешим в Булевтерий. Какой чёрный день...
V
На рассвете Афины ещё были окутаны туманом, но с восходом солнца он быстро рассеялся, рыжеватыми рваными облаками устремился ввысь, ветер подхватил облака, унёс к западу, небо очистилось, стало ослепительно синим и гулким. Подсвеченные солнцем чайки казались на синем фоне розовыми и золотыми огнями, а их крики соперничали с петушиными и криками ослов.
Перикл вышел во внутренний дворик виллы и долго стоял, запрокинув голову и глядя в небо. Воздух был прохладен, пахло мокрыми каплями и землёй, родниковая вода, подведённая к бассейну, падала с мраморной ступеньки, звеня и блестя, словно драгоценные камни. У дальней стены перистиля[44] в опавших листьях, посвистывая, копошились дрозды. Каменная скамья, с которой перед дождём было снято покрывало, играла радужными блестками дождевой влаги.
Прошло уже много лет с той поры, как был воздвигнут Парфенон, храм Афины Парфенос, но Перикл и теперь, едва взглянув в его сторону, ощущает лёгкое стеснение под сердцем — храм и доныне удивляет его своей необыкновенной красотой и величием. Заблудившееся облачко пронеслось над Акрополем, сверкнув в лучах солнца золотисто-мраморно, как сверкают колонны храма, вырубленные из скал Пентеликона. Вечные колонны, вечный храм бессмертной богини Афины. Но вот ошибка, допущенная им, Периклом, и Фидием. О ней Перикл подумал только теперь: следовало бы и статую Афины Парфенос изваять из мрамора, а не из дерева, слоновой кости, золота и драгоценных камней. Дерево истлеет, а слоновая кость, золото и самоцветы будут расхищены либо врагами Афин, если им удастся когда-либо захватить город, либо самими афинянами, если их покинет вера в разум. Но ни враги, ни безумцы не польстились бы на камень, из которого сложены Пентелийские горы, хотя в нём не меньше благородства, чем в слоновой кости и золоте. И Афину Промахос следовало бы изваять из мрамора, а не отливать из бронзы: всегда есть искушение расплавить бронзу и отлить из неё статую другого кумира... Люди переменчивы в своей любви к кумирам: всё, чем кумиры превосходят людей, становится со временем предметом зависти и недоверия, а отсюда лишь один шаг к ненависти. Герои совершают подвиги, но толпа ищет в них по-прежнему то, что свойственно ей, — слабости и пороки, ибо это если и не возносит толпу над героями, то делает её равной героям. А подвиги легко забываются или развенчиваются с помощью клеветы. Увы, прав Биант: худших — большинство. Но есть надежда, что усилия мудрых мужей когда-нибудь изменят эту истину и она будет звучать так, как и подобает: лучших — большинство. С этой надеждой Перикл взошёл однажды на Камень ораторов. Эта надежда не угасла в нём и до сей поры, но её подточила другая мысль, другое убеждение: его усилия если и изменили что-либо в истине Бианта, то не столь многое, чтобы этим можно было утешиться. И это всё, что он смог и успел. Теперь лишь одна забота занимает его: сохранить то, что смог и успел, — могучее государство, совершенное общественное устройство и великолепие Афин. Для этого необходимо избегать войн, предотвращать заговоры и бунты, возвышать в глазах народа создателей прекрасного. Но назревает война со Спартой, которая может стать чудовищной, потому что эллины станут воевать против эллинов; зреет заговор против демократии, чему подтверждение — наглая клевета и грязные слухи, распространяемые в народе о нём, Перикле, и его окружении; и наконец, подлое убийство Фидия, творца совершенных статуй и храмов, человека с божественным даром.
Он остановит Спарту, он не допустит, чтобы демагог Клеон[45] ил и аристократы завоевали доверие экклесии, народного собрания: он произнесёт речь на могиле Фидия, как если бы тот пал смертью героя на поле брани, и установит надгробие, достойное великого ваятеля. Он уже отдал соответствующие распоряжения о похоронах Фидия: послал к дому Панена, младшего брата Фидия, погребальную повозку и кипарисовый гроб, велел выкопать для покойного могилу в Керамике, за Дипилонскими воротами[46], и объявил о времени выхода процессии, заведомо зная, что за гробом Фидия пойдут сотни почитателей его мастерства и те, кто был обязан Фидию своей работой на Акрополе и в его мастерских, — плотники, каменотёсы, медники, красильщики золота, размягчители слоновой кости, живописцы, эмалировщики, шлифовальщики мрамора и драгоценных камней, гравёры, гончары, крутильщики канатов, плавильщики, литейщики, подмастерья и просто рабочие, поднимавшие колонны, расчищавшие площадки для возведения храмов и монументов...
42
Они также совершили страшное святотатство против Афины Меднодомной, в храме которой замуровали Павсания, своего военачальника... — Спартанский царь и полководец Павсаний был обвинён в попытке совершить государственный переворот. Чтобы избежать грозящей ему смертной казни, Павсаний попытался использовать греческий обычай, по которому преступник мог прибегнуть к защите божества, и укрылся в храме. Но спартанские правители, ворвавшись в храм, и нарушив тем неприкосновенность священного убежища, вытащили обессилевшего от голода и жажды Павсания наружу, чтобы он принял смерть вне священной территории. Подругой версии, Павсаний был замурован в храме.
Афина Меднодомная. — В спартанском храме Афины колонны и крыша были медные.
43
Прав был Биант, чьи слова высечены па камнях Дельфийского храма: худших — большинство. — Биант из Приены в Ионии (VI в. до н. э.) — один из полулегендарных Семерых мудрецов (к числу Семерых мудрецов обычно относили греческих мыслителей и политических деятелей VII—VI вв., которые прославились своей жизненной и государственной мудростью; в IV в. в этот список включались Фалес Милетский, Биант из Приены в Ионии, Солон Афинский, Питтак Митиленский, Клеобул из Линда на о. Родос, Хилон Спартанский, Периандр Коринфский. Этим мудрецам приписывались многочисленные сентенции о праведной и достойной жизни. Наиболее известно изречение Бианта «Всё моё ношу с собой».
44
Перистиль — в античной архитектуре окружённый колоннадой внутренний двор дома, галерея вокруг площади, двора, сада и пр.
45
Демагог Клеон — богатый кожевник, оппозиционер во время правления Перикла, глава демократической партии в Афинах. Умер в 422 г. до н. э.
46
Велел выкопать для покойного могилу в Керамике, за Дипилонскими воротами... — Керамик — район афинских гончаров. Там находился один из крупнейших некрополей Афин. Дипилонские (двойные) ворота — главные городские ворота.