Страница 28 из 173
Своего рода «полюсом» манифестационизма являются Веды, «полюсом» креационизма — Библия. «Две метафизики» порождают и две принципиально противоположные политико-исторические формы, причем, разумеется, каждая из них имеет свою историю развёртывания. Креационистская («авраамическая») традиция разворачивается от библейской теократии Книги судей к современной либеральной демократии и постмодерну (монархические линии в ней или вторичны, или рассматриваются негативно). Манифестационистская традиция, в свою очередь, — от сакральной монархии (империи) — где цари суть «аватары» божественных начал или прямые потомки богов — до тоталитарных идеологий XX в. Разумеется, библейская теократия и арийские (ведические и авестийские) сакральные монархии суть «высокие» формы того и другого, а современные либерализм и тоталитаризм — «низкие», негативные.
Что касается христианства, то А.Г. Дугин указывает, что здесь всё обстоит значительно сложнее. «Христианство принято относить к "авраамическим" традициям, и, следовательно, оно должно носить креационистский характер»[241]. На это указывает прежде всего принятие христианством Ветхого Завета, его космогонической (ех nihilo) концепции и истории Древнего Израиля как части собственной истории. «Но на самом деле вопрос относительно креационизма христианской традиции является более сложным, — пишет Дугин. — Многие проницательные историки раннего христианства, в частности Ю. Николаев, В. Лосский, О. Г. Флоровский, показали, что процесс становления сугубо православной христианской догматики проходил в жестокой борьбе двух идейных течений. Их можно определить как "иудеохристианство" и "эллинохристианство". <…> Можно сказать, что полемика относительно догмата о Троичности, о христологических дефинициях, о Воплощении, о совмещении во Христе двух природы и двух "воль", о "Теотокос" (Богородице) и т. д. протекала между двумя крайними полюсами христианской доктрины. <…> Собственно говоря, эта борьба была не чем иным, как борьбой манифестационистского и креационистского подходов в рамках одной и той же традиции, стремившейся совместить обе позиции без того, однако, чтобы ясно разграничить сферу их иерархической соподчиненности»[242]. И далее: «Эпоха догматических споров христианской Церкви закончилась принятием никейской редакции Символа Веры, где нашли своё выражение базовые формулы христианской религии, ставшие отныне непоколебимой реакцией ортодоксии. В никейском символе закреплены основные постулаты "эллинской" линии богословия, идущей от апостола Павла, — догмат о Божественности Сына, о его нетварности, об Отечестве Первого Лица Пресвятой Троицы, о нераздельной и неслиянной Троичности Божества, о достаточности крещения для воцерковления и т. д. Но всё же есть в нём и ограниченные компромиссы с иудеохристианской линией — Бог Отец назван также «Творцом», акцентируется человеческая природа Христа ("и вочеловечшася… и страдавша…" и т. д.)». Более того, восприняв в себя Ветхий Завет, христианство унаследовало представление о центральной роли еврейского народа в истории (причём этот «иудеоцентризм» стал, по выражению Алена де Бенуа, «неврозом», оборачиваясь как болезненной юдофилией, так и столь же болезненной юдофобией, вплоть до «антисемитских эксцессов»). Но при этом «манифестационистские» тенденции «эллино-христианства» неотменимо вели к признанию самостоятельной ценности православной «сакральной монархии» (от IV в. до февраля 1917 г.) в противовес ветхозаветному республиканизму (за которым, впрочем, часто скрывалось стремление к восстановлению престола «Царей Июдейских — против всех царств ханаанских»). Более того, у арийских христианских народов Бог — на небе, царь — на земле, а царская семья — царь, царица и наследник — есть прямая проекция Троицы. «Как бы то ни было, в рамках христианского мира, в отличие, к примеру, от исламской цивилизации или иудаизма диаспоры, противостояние креационистского и манифестационистского подходов было драматическим и постоянным процессом, не прекращающимся ни на мгновение. И именно диалектика этого процесса как нельзя лучше объясняет тайную историю двухтысячелетнего христианского мира, историю, привязанную невидимой и яростной борьбой двух непримиримых противников, стремящихся утвердить свою истину через хитросплетение теологических формул, через конвенции исторических и национальных интриг, через войны и заговоры, через культурные диверсии и военные репрессии, через провокации расколов и организации крестовых походов, через мученичество и обман, мужество и прямодушие, через ограниченность масс и гениальность элиты, через грех и святость, через добро и зло…»[243]
Здесь есть ещё один аспект того же. Римская церковь и православная, признав творение «из ничто», разошлись фундаментально в его природе, и это ещё раз подчеркнуло разницу политических доктрин. Римская церковь не приняла учения о божественных энергиях (паламизм), через которые творится мир, которые соединяют трансцендентное Божество с творением, и тем самым католицизм остается на иудеохристианских и антимонархических традициях. Вот почему Восточная церковь признавала сам принцип монархического правления, а Западная предпочитала править сама или в крайней случае — «делать королей».
В этом контексте А.Г. Дугин выходит на проблематику так называемого «Приората Сиона», прямо говоря именно о нём — при этом ставя под сомнение его историческое существование (скажем прямо, весьма проницательно). «Приорат Сиона» — скорее, «мифология». Противостояние иудеохристианства и «эллинохристианства» А.Г. Дугин условно связывает с условными структурами (структурами не обязательно на жёстко организованном уровне), которые он называет Орденом Мёртвой Головы и Орденом Живого Сердца. Символы «головы», «черепа» и «луны» он толкует как символы отражения Творца, «сущностно отличного от Него». Отсюда — Орден Мёртвой Головы, цели и задачи которого заключаются в утверждении примата именно такого метафизического взгляда на природу реальности. «Особенно активен этот Орден Мёртвой Головы в христианском мире, где догматический компромисс никейской формулы оставляет теоретическую возможность для акцентирования креационистской теории и где отсутствует строгое деление на эзотерическую и экзотерическую области, что позволяет вести идеологическую работу в креационистском ключе на самых различных уровнях»[244]. Если «ампутировать» собственно трансцендентальное измерение, т. е. веру в Единого Бога-Творца, то Орден Мёртвой Головы имеет также оккультное влияние на все те аспекты профанической цивилизации, которые связаны с рационализмом, механицизмом, гуманизмом, индивидуализмом, капитализмом и либерализмом»[245].
«Противоположную сторону» христианства в данном случае представляет — также условный — Орден Живого Сердца. «Сердце», «солнце» и крест — тайные печати именно манифестационизма. При этом Орден Живого Сердца, начиная с того момента, когда его адекватная и открытая деятельность под собственными именами становится невозможной, скрывается в оккультном центре "пантеистических", "языческих", "материалистических" и "социалистических" ("коммунистических") идеологий, тайно направляя некоторые течения и тенденции в рамках неадекватного в целом контекста»[246]. Такой неадекватный контекст с точки зрения полноценного христианства может и должен быть квалифицирован как «прелесть» и «язычество», тем более что он часто оказывается связан с осуждаемой христианством чувственностью (впрочем, есть и вполне аскетические его версии). Так или иначе, современный мир сталкивается в основном с неадекватными, дегенерированными формами обоих «метафизических основ политических идеологий», хотя за этими формами в конечном счёте стоит и подлинная реальность. К таким дегенеративным (но не лишённым корней) формам относится и «Приорат Сиона» (даже если он и не существует, поскольку, не существуя, всё равно «прикрывает нечто реальное»), которые А.Г. Дугин однозначно рассматривает как составляющую Ордена Мёртвой Головы. Прямо указывая на книгу М. Байджента, Р. Ли и Г. Линкольна, он отмечает, «что некоторые аспекты книги настолько логичны и прозрачны, что возникает подозрение, не является ли профанический и сенсационный тон книги, а также некоторые заведомые нелепости сознательным "прикрытием" для обнародования некоторых важнейших и актуальнейших конспирологических данных сознательными и компетентными эзотерическими организациями, использовавшими журналистов и историков (авторов "Священной загадки") как "медиумов" и безсознательных "посредников"»[247].
241
Там же, с. 165.
242
Там же, с. 166.
243
Там же, с. 167.
244
Там же, с. 182.
245
Там же, с. 192.
246
Там же, с. 192.
247
Там же, с. 194.