Страница 19 из 22
- Зачем? - как-то объяснил он в ответ на мой вопрос. - У каждого своя работа.
Читать - работа историков. Они извлекут из чтения максимальную пользу. Я слышал, что многое в книгах не соответствует действительности... Древние, до принятия цивилизацией квалификационной системы, любили приврать. Это был мир лжецов. Они так натренировались в этом деле, что зачастую отличить правду от лжи невозможно.
Вот, например, в этой книге, - он показал мне пухлый том, - идет речь о путешествиях на Луну при помощи выстрела из пушки... удивительные лжецы... Я не завидую бедным историкам, им досталась неблагодарная работа разбираться в человеческих пороках.
Лицо отца приобретало горестное и строгое выражение, он отворачивался от меня и продолжал свою каждовечернюю кропотливую работу - пересчитывание страниц...
Равнодушные учителя, равнодушные нищие, равнодушные ученые - целый мир равнодушных людей.
Теперь я знаю, что живу в мире нормальных разумных существ. Ничто не может нарушить их спокойствия, поколебать бесстрастный рассудок.
Из-за великолепных историй, которыми делились разведчики, и собственных размышлений, занимавших меня, я не ощущал течения времени. Отдыхал от Бельведера, где мне было невообразимо одиноко.
Днями я гулял по парку, пристрастился поливать из большой лейки флоксы, они особенно нравились мне. Несложный труд приносил успокоение, я забывал о собственной катастрофе, вернее, не забывал, но она больше не казалась мне значительной.
Быть спокойным созерцателем, с интересом оглядывающимся вокруг, первое время нравилось мне. Понимал, состояние, в котором пребывал, временное, что так долго продолжаться не может. Мне необходим был отдых, я получил его.
Я еще находился в покое, а внутри уже зрели цветы недовольства - уже что-то восставало во мне против бесцельной больничной жизни.
Неизвестно, что бы случилось дальше, если бы однажды - прошло месяца два, как я попал в больницу, - меня не вызвали на консилиум. Впрочем, это так называлось - меня осмотрел незнакомый врач, пожилой, с небольшой седой бородой, переглянулся с коллегами и хмыкнул вроде бы от смущения. Позже мне сообщили, что меня переводят в центральный госпиталь, на родину нашей цивилизации - Землю!
Местные медики чуть не заплакали от восторга.
Я догадался, кончается беззаботная жизнь.
Ночью, проснувшись, я почувствовал, как вязкая пелена спокойствия исчезла и безысходная тревога овладела мной снова.
Я встал с постели, сел в мягкое удобное кресло и стал смотреть в огромное, в полстены, окно. Сразу четыре Луны лоснящимся светом окутывали дорожки парка и пирамиды деревьев, уронивших вниз утомленные ветви. Местный ручной зверек Гума, заменявший нам собачку, бродил перед корпусом, принюхиваясь к земле всеми двумя головами, его верхний глаз на хвосте покачивался из стороны в сторону. Смешной Гума - страстный любитель ночной охоты и больничных объедков... Счастливец.
Утром в сопровождении доктора с бородкой мы сели на пассажирский транспорт прямого сообщения с Землей. Он ходил редко, раз в месяц, но все равно каюты его были заполнены не более чем наполовину. В госпитале мне дали баночку зелененьких таблеток, сопроводив инструкцией, как их употреблять, чтобы избежать депрессий, но я выбросил их в унитаз. Доктор вёз целую сумку свистящих ракушек, которыми усыпаны местные парки. На Земле они считаются редким сувениром.
Ничего не напоминало об опасности. Но на Земле меня поджидали экспериментаторы, сбившиеся, должно быть, с ног в бесплодных поисках. Стоит появиться там, как меня тут же опознают. Нужно что-то делать, что-то срочно предпринимать, время размышлений прошло.
- Какое лечение мне предстоит? - поинтересовался я.
- У нас сосредоточены самые новейшие средства... - пояснил доктор. - За свое здоровье вы можете не беспокоиться. Мы решили перевезти вас, потому что ваш случай представляет большой интерес для науки. Психиатрия цивилизации справедливо гордится тем, что созданы практически исключающие нервные срывы условия для жизни населения. Никаких стрессовых ситуаций. Мы занимаемся профилактикой. При первых признаках неврозов больной - еще не заболевший - является в пункт предварительной помощи и получает там все необходимое... Вы, к сожалению, запущены, не ясны полностью причины, пагубно повлиявшие на ваше здоровье. Прежде всего нужно разобраться в них...
Если бы он знал причины...
Транспорт приземлился точно по расписанию. Сбегать в порту я не хотел. В подобных местах опознать меня могли наверняка. Нужно было подготовиться и подумать.
На Земле была ранняя осень. Вдалеке желтели деревья, окружавшие космопорт.
Воздух был прохладным и свежим! Как я все-таки любил эту планету!
Нас поджидал санитарный аэролёт. Через пятнадцать минут после вылета из порта Вамопы мы ужи приземлялись на аэролётной площадке центрального госпиталя. С воздуха я обратил внимание на высоченный забор, окружавший территорию. Скорее всего, здесь на самом деле занимались запущенными случаями.
Когда длинной асфальтированной дорожкой мимо нескольких корпусов мы шли к административному, я видел в отсвечивающих окнах бледные лица, прильнувшие к ним. На территории стояла мрачная тишина и не видно было ни души.
- Больных не выпускают, - пояснил доктор. - Существуют специальные часы, отведенные для прогулок.
Из добренького и словоохотливого, каким он показался в транспорте, доктор на глазах превращался в сухого и делового.
Я понял, из этого места нужно сматываться как можно скорей.
В стороне виднелись серые приземистые бараки, обнесенные невысоким зеленым штакетником. Земля перед ними была изрыта, будто ее вскопали мотыгами.
- Что это? - спросил я.
- Подсобное хозяйство, - недовольно ответил доктор. - Вы задаете столько вопросов, что я едва успеваю отвечать...
Мы прилетели поздно, главный врач уже уехал, и меня поместили в палату для временных больных.
Это была небольшая комната с мягкими стенами и полом. Мебели в ней почти не было: удобный диван, стол и стул. Все это оказалось привинченным к полу.
К появлению здесь пациентов подготовились солидно. И это палата для временных!
Что же тогда творится у постоянных? И кто они такие, эти постоянные?..
Едва дождавшись вечера, я подошел к окну, внимательно посмотрел, нет ли кого поблизости, и изо всех сил ударил рукой по стеклу. Оно не поддалось. Ударил еще раз. Стало больно руке... Они обхитрили меня!
Дверь в палату была закрыта, но на ней виднелись какие-то кнопки. Я нажал все разом. Что-то взвыло, зажегся верхний свет, полилась из раковины вода, загорелся экран видео, вставленный в стену, затрезвонил за дверью звонок...
Прислушался, грохнул кулаком по кнопкам еще. В коридоре послышались торопливые шаги. Упал перед дверью, несколько раз дернулся, будто в конвульсиях. У одного из пилотов-разведчиков из прежней больницы случались подобные припадки, и я знал, как они выглядят.
Дверь открылась, человек в белом халате несколько мгновений смотрел, как я катаюсь по полу, потом ринулся назад, должно быть, за подмогой.
Я не стал медлить, вскочил и ринулся в коридор, по нему в противоположную сторону, к лестнице, по которой поднимался сегодня. К счастью, наружные двери не были заперты, и я выскочил на улицу. Теперь нужно незамеченным добраться до аэролётной площадки. Я нырнул в низкие кусты и под их прикрытием, сгорбившись, побежал в ее сторону. На втором этаже корпуса, где я только что был, загорелся яркий свет и затренькал злой колокольчик. Нужно торопиться!
Но я не успел. На площадке у двух санитарных аэролётов уже стояли люди и беспокойно огладывались по сторонам. Мощные светильники позволяли отчетливо видеть, как они крутили головами, прислушиваясь к темноте. Уличные фонари, едва мерцавшие, стали разгораться, я понял, что скоро стану виден как на ладони.
Казалось, спасения нет. Вдруг зашелестело и ласковый женский голос негромко заворковал где-то рядом: "Харольд Лемке, вернитесь, вам не сделают ничего плохого". Голос увещевал меня, интонации его были мягкими, дружескими. Я упал на землю, стиснул голову руками и заплакал. Сзади полыхал склад, я забрался туда, умудрился поджечь, кричал что-то безумным голосом оттуда, чтобы они убедились - я там. Потом незаметно выбрался. Это нетрудно было сделать - я попал туда по той же трубе, по которой уполз. Народ суетился вокруг пожара. Минут через десять небо озарилось лучами прожекторов - прилетели пожарные аэролёты. Они залили склад пеной, она сахарной горой возвышалась теперь на месте здания. Это было красиво: и пожар, и появление пожарных, и толстые белые струи, падающие в огонь.