Страница 7 из 21
Вацлав поднялся, поцеловал Глорию в лоб, шепнул:
– Лублу тэбья, дэвочка мойя. Я помогу тебе уехать. Только обещай ничего не делать без моего ведома. Мы союзники. Да?
– Хорошо, – проговорила она, не совсем понимая, что все это значит.
Вацлав откинул полог, крикнул что-то в темноту, сгустившуюся над землей. В ответ раздался звонкий женский смех и приглушенный мужской. Заиграли тимары. Островитяне запели свою любимую песню.
– Эту ночь мы проведем все вместе: ты, я, Олла и Маури. Таков обычай, – сказал Вацлав, отодвинув ширму, за которой находилась громадная деревянная кровать, накрытая пестрыми тканями.
– Сегодня ты будешь спать в моих объятиях, а завтра… – Вацлав улыбнулся. – Завтра ты сама решишь, что делать: уезжать или остаться.
– Я должна уехать, – сказала она решительно.
Он сделал вид, что не расслышал ее слов. Еалантно поклонился:
– Пше прошу, пани, – указал Глории ее место на огромном ложе и вышел.
Глория присела на край кровати, обхватила себя за плечи, чтобы унять дрожь.
– Неужели, все, что он мне рассказал, правда? Нет, в это трудно поверить. Все слишком неправдоподобно. Слишком.
Она поднялась, подошла к столику, на котором лежала дощечка с именем Гелены. Взяла ее в руки, поводила пальцами по ровным буквам, улыбнулась:
– Моя прабабушка не только виртуозно играла на рояле, но еще и увлекалась резьбой по дереву, – положила дощечку на место. – Мама была права, вы, пан Крайновский, первостепенный аферист. Вы так ловко расставили капканы, что не угодить в них было невозможно.
Глория легла, накрылась с головой одеялом, задремала. Сквозь сон она услышала, как в хижину вошли люди. Их было не менее десяти человек. Они негромко переговаривались, посмеивались, повторяли: «Пани, пани, пани», укладываясь в кровать.
– Пани, пани, – шептала Олла, позвякивая браслетами. – Кто твоя пани, Вацлав?
– Ты, Олла, ты, – отвечал он нежным голосом. – Ты моя единственная любовь. Та – пани, а она – Глория.
– У нее красивое имя. Назовем так нашу дочь?
– Обязательно, любовь моя.
– Если родится Глория, ты будешь любить ее больше, чем меня. Все мужчины любят своих дочерей, а пани – своих сыновей. Давай назовем сына Рикардо.
– Обязательно назовем, – прошептал он, поцеловал ее в лоб. – Доброй ночи, Олла.
Она прильнула к нему, зашептала что-то на своем языке. Он рассмеялся, повернулся к Глории, уткнулся лицом в ее волосы, выдохнул:
– Я скучал по тебе.
Глория сжала губы. Приказала себе не верить ни единому его слову. Ни единому…
Сон помог Глории забыться. А когда она проснулась, хижина была пуста. Островитяне исчезли. Глория потянулась, отбросила одеяло, встала. На цыпочках подошла к двери. Приоткрыла. Никого. Вышла. Огляделась. Прислушалась. Ни звука.
– Почему так тихо? – удивилась она.
– Так надо, – шепнул Вацлав, обняв ее за талию. Глория вздрогнула. Он рассмеялся, развернул ее к себе, спросил:
– Хотела сбежать? – она кивнула. – Пани ни за что не найдет дорогу домой. Ей нужна помощь. Маури проводит ее. Да?
Вацлав смотрел в глаза Глории строгим взглядом, пытаясь подчинить ее волю. Не вышло. Глория смотрела на него растерянно. Она не могла понять, почему вдруг Вацлав стал таким чужим и далеким. Невозможно было объяснить, за что она полюбила такого жестокого человека.?
– Ты права, моя девочка, меня любить не за что, – сказал Вацлав. На краткий миг его лицо озарила улыбка. А потом оно вновь стало строгим и злым. – Любить меня не за что, но… любовь – непредсказуемое чувство. Хорошо, что оно есть. Без любви наш мир не смог бы появиться из хаоса, из черноты небытия. Люби и будь любима, Глория. Я отпускаю тебя в твой привычный мир. Отправляйся в свою многоликую Европу. Забудь чистоту и первозданность острова Шуазель.
Он поцеловал ее в губы. Оттолкнул. Крикнул что-то на языке островитян, ушел в хижину.
Перед Глорией появился Маури, поклонился. Улыбнулся. Взял за руку, повел за собой.
– Пустота, та-та-та. Чернота – та-та-та… – стучало в висках Глории.
– Та-та-та, – насвистывал Маури.
– Та-та-та, – пели птицы.
У подножия горы Маури разжал руку и остановился. Глория не сразу заметила, что идет одна. Обернулась. Островитянина не увидела. Облегченно вздохнула.
– Свободна!
Портье открыл перед нею дверь, поклонился. Глория улыбнулась, прошла в свой номер. Спряталась от посторонних глаз. Долго стояла под прохладным душем, раздумывая, что делать дальше. Решила, что нужно немедленно бежать с этого острова несбывшихся грез и утраченных иллюзий.
Сняла с пальца колечко, положила на стол. Все. Взяла чемодан, пошла к причалу, с которого отправляются лодки в аэропорт. В лодке осталось только одно место. Глория заняла его. Надела на голову оранжевый шарф, глаза спрятала за темными стеклами очков. Зачем кому-то видеть ее слезы? Зачем кому-то знать, как ей плохо?
– Жизнь закончилась, – думала она. – Беззаботной, веселой, доверчивой Глории больше нет. Все внутри мертво, выжжено, как после страшного пожара. «Пожар мгновенье первое любви. Пожар ее последнее мгновенье»… – Глория посмотрела на остров, превратившийся в маленькую точку на горизонте. – Про-щай-те-е-е…
– До видзеня, пани, – послышалось в ответ. Послышалось ли?
– Игра воображения, – решила Глория, вытерла слезы. – Ваша игра была слишком жестокой, пан Крайновский. Надеюсь, возмездие не заставит себя долго ждать…
Лодка остановилась. Пассажиры сошли на берег. Глория чуть замешкалась.
– Будем рады видеть вас снова на острове Шуазель, – улыбнулся ей старый капитан. – Вижу, он вам полюбился.
– Полюбился, – сказала Глория. – Милый остров. Спасибо за гостеприимство.
– Возьмите на память венок из орхидей, – предложила юная островитянка. Глория нагнулась, чтобы она могла надеть их ей на шею.
– Вы очень красивая, пани. Желаю вам любви. Вы достойны большой любви, – сказала островитянка.
– Спасибо, – Глория улыбнулась. Впервые за год тревог и огорчений она почувствовала себя счастливым человеком. Решила:
– Пусть невзгоды остаются на острове Шуазель. В Европе все будет по-иному. Там ждет меня большая любовь, которой я достойна.
Глория поднялась по трапу самолета, заняла место у иллюминатора. Задумалась.
– Не помешаю, пани? – кто-то сел рядом. Глория повернула голову. Онемела. Перед ней Маури в наряде европейца. Черные волосы гладко зачесаны назад. Улыбается.
– Вот ваше колечко. Вы его случайно в номере забыли, – говорит без акцента, усаживается рядом. – Дайте вашу руку. Помните, вы – моя… пани.
– Пустите меня, – Глория попыталась встать, но Маури с такой силой сжал ее руку, что она поняла, ничего не исправить. Он не отпустит ее. Она – пленница. Стало плохо и тоскливо. Непрошенные слезы потекли по щекам. Глория отвернулась к иллюминатору.
Самолет набрал высоту. Остров остался далеко позади. Черные волны стали белыми и слились с горизонтом. Было непонятно: вода перетекает в небо, или небо – в океан. Не нужно было понимать.
– Нужно принять все так, как есть, – поговорил Маури. – Мы не желаем пани зла. Мы ее защищаем от зла.
Глория повернула к нему рассерженное, заплаканное лицо, сказала раздраженно:
– Я была бы счастлива остаться без вас, без вашей защиты. Вы – причина всех моих несчастий. Вы заставляете меня страдать. Вы…
– Я тэбья лублу, – улыбнулся он, вновь заговорив как островитянин.
– Болтун, – проговорила сквозь зубы Глория.
– Больтюн, – повторил он. – Больтюн. Да. Маури лубит больтать с мылэнькими пани. Ты моя мылэнька.
– Я никогда не буду твоей, никогда, запомни это, – проговорила она.
– Будэш, – крепко сжав ее руку, сказал он. – Уже есть…
– Ты не заставишь меня тебе повиноваться. Я не островитянка. Я…
– Тишэ. Слышкам многа слов. Я не понимаэт. Давай помолчым до Рима.
– Что? – Глория побледнела. – Разве мы летим в Рим? – стюардесса подтвердила.
– Зачем? Я не хочу в Рим. Я не люблю итальянцев, – простонала Глория.