Страница 40 из 58
Пройдя таким образом метра два, он ложится на землю и ползет к выходу. Если бы он это делал без казенной корзинки, может быть, и обошлось бы. Но все эти выкрутасы он проделывает, сжимая ее в руке.
«Сейчас мы видим, как этому наркоту кажется, что он талиб на войне в Афганистане, террористы которого щедро финансируют производство тех явлений, которыми он отравил себе мозг, — звучит за кадром голос ведущего БТ. – Еще несколько метров, и он начал бы стрелять с помощью корзинки по охранникам». В этот момент в кадре появляется здоровенный бритый амбал в плохом отечественном костюме, будто сделанном из картона. Он что-то говорит Ганину и, услышав ответ, снимает с пояса дубинку.
«Этот мова-наркот мог и доселе красть дворники с наших машин и торговать сорванными в парках ландышами, которые, между прочим, занесены в Красную книгу, – продолжал разоблачительный репортаж корреспондент. – Но так сложилось, что охранник, который его задерживал, имел опыт общения с наркоманами и сразу узнал признаки отравления сознания явлением, предусмотренным статьей 264 Уголовного кодекса».
Тут на экране всплыл тот самый амбал, который деловито объяснял: «Я ему, значится, говорю: «Гражданин, почему вы нарушаете гражданский порядок?» А он мне в ответ, значится, говорит: «У чым праблема?». Я насторожился, снова спрашиваю: «Почему вы тут лежите животом на полу, по которому люди ходят»? А он посмотрел на меня и говорит: «Ты чаго да мяне прычапіўся?» Понимаете, «да меня», а не «ка мне» и «прычапіўся»! Ну я тут же снял дубинку и принял меры».
«Тренированное ухо охранника, который ранее работал сотрудником Государственного комитета по контролю за незаконным оборотом наркотиков, помогло идентифицировать и опознать причины такого психологического состояния подозрительного гражданина. По рации охранник вызвал Госнаркоконтроль», – вещал репортер. Не повезло Ганину! Попался какому-то неудачнику, уволенному со службы и потому неравнодушному ко всем потребителям. Попал бы на обычный вариант – отставного мента, который пошел в охрану, надеясь заработать, и мог бы договориться. Даже в таком сказочном состоянии. А так…
Тут камера переключилась на внутреннюю тюрьму Госнаркоконтроля. Ганин стоял на растяжке, и, похоже, действие каких-то психотропов уже закончилось, а некоторых – усилилось от адреналина. Потому что лицо у него было очень испуганное. Как у парашютиста, который дергает за кольца парашюта, а тот все не открывается. Наверное, такое лицо у людей, которые изо всех сил пытаются проснуться. Или очухаться от bad trip. «Когда психиатры увидели состояние психики пациента, которого им доставили для экспертизы его вменяемости, они схватились за голову. Степень распада нервной системы зашла так далеко, что человек не мог отвечать за свои действия и представлял опасность не только для общества, но и для других арестованных, – тут голос корреспондента смягчился, интонационно отражая все то милосердие, на которое была способна Фемида Северо-Западных территорий. – Поэтому суду пришлось прислушаться к заключению врачей о нецелесообразности судебного преследования потребителя за хранение наркотических веществ. Вместо этого его поместят на принудительное нейролечение сроком на три месяца. За это время его тело будет полностью очищено от всех психотропных лингво-токсинов».
Тут я представил, как из нейронов Ганина электричеством, химией и психопрограммированием вытравляются мова-коды, и вздрогнул. Употребляя без разбора и передыху, он сам сделал себя ходячей мова-бомбой, энциклопедией и учебником на ножках, не это ли логичный исход любого употребления? Другое дело, что не все до такого состояния доживают.
«Это решение суда является уникальным в правовой практике и соответствует той направленности на больший гуманизм, который был принят системой органов юстиции в контексте приближения северо-западных правовых стандартов к нормам, принятым в Китае и Японии», — в заключении истории журналист начал подражать интонациям судьи, каждое слово которого – приговор, обязательный для исполнения.
Я провел несколько месяцев в постоянном ожидании ареста. Потому что на принудительном лечении Ганина могли навестить следователи из Госнаркоконтроля. В том, что по результатам их сердечных бесед он не сдаст мои координаты, я был не уверен и благодарил судьбу за то, что не успел связаться с его дилером, который тоже мог быть под колпаком. Я лихорадочно читал русскую классику – многословных достоевских, депрессивных лермонтовых, забавных гоголей, ехидных пелевиных, жутких елизаровых. По несколько часов в день переписывал страницы глянцевых журналов, пытаясь русскими буквами, лексикой и семантикой вытеснить из сознания те конструкции на мове, которые осели в моей голове и могли быть выявлены любым, даже самым поверхностным тестом. Мову вытравить не удалось, более того, я заметил, что время от времени сам начал оговариваться. «Як» вместо «как», «чаму» вместо «почему» — ну, вы знаете. И вот, когда tension достиг пределов, в офис заходит та самая секретарша, которая кипишила, когда пропал Ганин, и говорит: «Ой, мальчики, там внизу Ганин». Что интересно, «смотреть на Ганина» пошел только я. Всем остальным было все равно. Все остальные давно интересовались исключительно своим внутренним миром. С чего это им было проявлять интерес к какому-то лузеру-джанки.
Я вышел, Ганин сидел на лавочке, на той самой, где обычно жрал свои булочки. Он сидел и внимательно рассматривал землю под своими ногами. Одет был, несмотря на июльскую жару, в вязанную шапочку и теплую куртку. И вот (я же не знал…) я подлетаю к нему и спрашиваю: — Ганин, здорово! Ты чего так тепло оделся? Жара же на улице!
Он поднял на меня лицо – заросшее, похудевшее, он вообще очень сильно похудел, будто в куклу превратился, большую такую куклу с человеческим лицом. Так вот, он поднял голову, посмотрел мимо меня, улыбнулся, будто услышал шутку по радио, и говорит: — Потому так тепло и оделся, что тепло. Было бы холодно, я бы холодно оделся. И снова повесил голову, ища что-то под ногами, ковыряя носками ботинок землю. Я немного припух, но еще не понял, в чем дело. И спрашиваю у него: — Ганин, дружище, ты что тут делаешь? — Ищу, – ответил он. — А что ищешь? — Да вот, что-то потерял, – он снова повернулся ко мне лицом. – Потерял, а что, не помню. Тут мне стало страшно. Я калач тертый, меня напугать можно, разве что показав мне меня же в гробу. Но вот что-то екнуло в груди. Я ему говорю, уже другой интонацией, такой подчеркнуто спокойной: — Ганин, ты меня помнишь?
Он внимательно всмотрелся мне в лицо, отвел взгляд и произнес, как будто его собеседник находился где-то в стороне от меня. — Конечно, помню. Мы с тобой очень дружили. Наверное.
И вот что-то накатило. Я его обнял, уткнулся лицом в плечо, крепко сжал спину, а там, блин, кости одни. Прижался и говорю: «Ганин, Ганин». Наверное, он чем-то, каким-то остатками рациональности в своем воспаленном мозгу помнил, что когда-то приходил в этот офис, к этому входу. И пришел. А как зайти, подняться на лифте на третий этаж в сознании уже не осталось. Поэтому и сидел тут. — Ганин, ну ты помнишь? – я засмеялся, хотя щеки у меня уже были мокрые. – Шахматы, свертки, шыпшыну? Помнишь шыпшыну, Ганин? По его лицу прошла судорога, он отпрянул. Угол рта его подергивался. Не надо было об этом, не надо. Мы посидели еще какое-то время, помолчали. — А. Вот. Нашел, – он достал что-то из кармана. – Я нашел и просто забыл, что нашел. Он протянул мне раскрытую ладонь. В ней лежала шахматная фигура – ферзь с отломанной короной, которая должна была обозначать его монаршее достоинство.
Часть четвертая
Почему я сразу не отвез книгу ей? Чтобы оставаться интересным, нужно что-то иметь. У меня ничего ни для кого не было. Только книга. В которой было слово. Которое она искала. И которое делало меня интересным ей. Теоретически у меня было еще приблизительно около пятидесяти тысяч юаней – довольно интересная штука почти для любой минской красавицы, включая Ирку. Но Ирка не брала трубку, а минским красавицам нечего было предложить мне. У меня как-то не было интереса к бритым ногам, упругим сиськам и похотливым глазам, в которых отражались только бренды из вильнюсских молов.