Страница 35 из 58
Настал наш черед. Ганин попросил, чтобы, если что, говорил я. Но очень скоро стало понятно, что никаких речей от нас не требуется, и потому я суетливо проглотил последние фразы и ушел со сцены, причем камеры отвернулись от меня за несколько секунд до того, как я закончил свой, как мне казалось, очень талантливо написанный le discours programme[27]. Кстати, через несколько месяцев, смотря online из Стокгольма, я обратил внимание на то, что новый лауреат по литературе взял для своей Нобелевской лекции несколько фрагментов моей минской речи на вручении наград за духовное возрождение. При этом засранец умудрился пересказать мои мысли в очень свободной, почти неузнаваемой, интерпретации.
«Ну что, віншую тебя, чувак», — громко сказал Ганин, когда я вернулся в зал и сел рядом с ним. «Ой, бля…» — зашипел он и закрыл рот рукой. Я понял, почему он так настаивал на том, чтобы получать премию я пошел один. «Я имел в виду Вишну! Мы с другом очень Вишну любим!» – пробормотал он, оглядываясь.
К Ганину повернулась добрая половина зала. Кажется, он не был арестован только потому, что присутствовавшие тут высокие гости посчитали его выкрик арт-провокацией, направленной на то, чтобы еще раз напомнить обществу об опасностях употребления явлений, предусмотренных статьей 264. — А прикольно, что лучшую антирекламу мовы склепали прожженные мова-наркоты, – широко улыбнулся я, когда церемония уже закончилась. Я оставил ему оригинал диплома, а себе сделал копию. Хранить такие бумажки значит признать, что ни на что лучшее ты в жизни не способен и рассчитывать на что-то больше уже не можешь. Вот она, кульминация твоей жизни. — Ну да, прикольно, – улыбнулся он. – Но, знаешь, странно, что это проканало. Потому что этот образ можно было использовать и для рекламы мовы. Просто поменять подпись: мол, говори только на мове. А рисунок оставить таким же. С выводом: мова – это хорошо, а русский язык – змеиный. Я специально так извратился, чтобы бога мовы не гневить, – верил же человек в какого-то там «бога мовы».
Так и произошел наш coming out: шифроваться друг от друга после такого не имело никакого смысла. Ганин оказался человеком, который постоянно употреблял уже двадцать лет. Он изучил все нюансы мовы настолько хорошо, что мог, наверное, сам создавать на ней наркотические свертки, но ленился. Он прошел через стадию «покупаю у цыган», когда меня как мова-наркота еще не было на свете. Он отказался от услуг чайна-тауна, когда я еще делал первые шаги на дискотеке. Он знал все. И главное: у него был свой дилер.
Я долго ждал предложения записать телефончик барыги, который снабжал его свертками. Но Ганин все не делился. Мы превратились уже почти в друзей, если слово «друг» еще имеет какой-то смысл. Мы много времени проводили вместе, а он – все не кололся, сам не предлагал, а спрашивать в таких случаях не принято.
Мы с ним придумали игру, с которой после работы бродили по безлюдным кафешкам Города призраков. Выходя из офиса, он брал с собой винтажную шахматную доску: желтая сосна, деревянные лакированные фигуры. У ферзя и короля были отломаны пластмассовые короны, которые должны были обозначать их монаршее достоинство. Мы садились в кресла из потрескавшейся зеленой кожи, заказывали — он пиво, я чай — и начинали турнир. Кстати, причина, по которой он, торч-ветеран, чье сознание было пронизано ледяными шипами всевозможных мова-приходов, травил свои внутренности вонючей бражкой «Балтики», для меня остается загадкой. Он говорил, что «с пивом – уютнее», что бы это ни значило. Ганину тяжело давались слова, но я уверен, что если бы он задался целью мне объяснить свою зависимость от пива, он бы думал два дня и изобразил это так, что на пиво подсел бы я.
Так вот, мы склонялись над доской, и со стороны это выглядело так, будто два хипстера из прошлого решили помериться силами в модной игре. Но на самом деле мы играли не совсем по правилам и даже с нарушением Уголовного кодекса. После каждого хода на доске каждый из нас делал ход словом. Тихо, чтобы не услышали посторонние. «Лопата», — говорил я и передвигал ладью на позицию атаки. «Рыдлёўка», — переводил Ганин и пробовал защитить ферзя пешкой. «Шыпшына», — загадывал он слова на мова-коде и с досадой наблюдал за тем, как моя защищенная с фланга ладья съедает пешку и снова открывает проход к королеве. В шахматы он играл плохо. Может быть, потому что эта игра тогда была в моде. «Сирень», — озвучивал я свой вариант перевода, взятый, конечно, с потолка. Потому что откуда я мог знать, что такое «шыпшына». «Сирень? Ты уверен?». «Ну да, — начинал я нервничать, предчувствуя поражение, – и то, и другое – женского рода». «Не угадал», — Ганин с удовлетворением отхлебывал пиво, возвращал на место пешку, а мою ладью переставлял туда, откуда он ходила. Ошибка в мове не только давала игроку право пересмотреть свой последний ход, но и отменить ход соперника. За несколько месяцев нашей мова-игры я выучил все названия месяцев, цветов, ягод, блюд — даже тех, которых я не знал и по-русски. Я узнал, что такое «ялавічына» и «крушына», узнал тайны «явара» и «алешыны».
Каждый раз перед началом дуэли мы делали символическую ставку, чаще всего – кто платит по счету. Но однажды он предложил сыграть не символически. Ставкой был один мерзкий заказ, от которого он хотел отказаться и который мог взять на себя я, вместе с тем кровавым поносом, который заказ с неизбежностью обещал (заказчиками были производители искусственного мяса, а я вам скажу, что более капризных людей, чем эти, в мире не существует: в каждом собеседнике они будто бы видят искусственно выращенную в пробирке бифштексину, которая на клеточном уровне развилась до способности разговаривать, спорить, даже кричать, а способности мыслить при этом, конечно, не приобрела).
«А чего хочешь ты?» — спросил он. «Контакты твоего дилера», — мне показалось, что это неплохая шутка. Но с учетом того, что мовы я к тому времени не употреблял уже, наверное, с полгода, это прозвучало так эмоционально, что совсем на шутку не походило. Он сочувственно хмыкнул и согласился. Конечно же, я продул. Попробуйте поиграть с компьютером при условии, что вы в любой момент можете переиграть свой ход или запретить ход своему сопернику. Победить в таких обстоятельствах просто невозможно. Я получил от него «тэ зэ» по заказу «колбасников» и готовился к нескольким бессонным ночам. А после этого – еще неделе выноса мозга при утверждении результатов, потому что с мозгом они умели сделать такое, что в голову хотелось собственноручно запихнуть бесформенную субстанцию, которой они торговали. Но тут он сделал следующее. Взял бумагу и написал адрес, пометив рядом: «Сергей из Зеленого Луга». Протянул мне и добавил, очень проникновенно: — Спасибо, друг.
Когда его, наконец, арестовали, счет у нас был 4 к 65 в его пользу.
Наша делегация остановилась перед высокими двустворчатыми дверьми, около которых стояла охрана в бронежилетах с автоматами. В этом ближнем круге среди бойцов было довольно много светлокожих. Увидеть тутэйших было неожиданно, потому что до этого я слышал, что триады очень редко берут на службу людей не китайской крови. Чу Линь дал нам несколько секунд на то, чтобы выровнять дыхание, крикнул: «Ниц!» (команда предназначалась солдатам – они припали на одно колено), — и торжественно раскрыл обе створки дверей.
За ними был большой холл с шахматным узором на полу. Зал тонул в полутьме. У дальней стены я рассмотрел старинный камин, обложенный изразцами зеленого цвета. Их оттенок напоминал бутылочное стекло пива Heineken. В камине потрескивали дрова. Огонь рождал слабый трепетный свет, которого хватало лишь для того, чтобы осветить метра полтора перед камином. Багровые отблески света, вызывающие ассоциации то ли со стихами Жуковского из школьной программы, то ли с обложкой журнала Design and Interior, танцевали на двух обтянутых красным бархатом креслах с высокими спинками. Латунные заклепки, облупленные деревянные львы на подлокотниках – усталая прелесть седой старины. На одном из этих тронов я заметил стройную женскую фигурку.
27
Программное выступление (фр.)