Страница 8 из 13
2
Итак, друг мой, Вы спросите, какой же вывод я намерен сделать из всего вышесказанного? Вывод этот удручающе прост: Вы огорчаетесь из–за того очевидного факта, что Судьба создала Вашу даму и Вас из разного теста. Это примерно то же самое, что огорчаться из–за действия силы гравитации или из–за того, что человек смертен. Тем не менее надо признать, что в своих бессмысленных страданиях Вы не одиноки. Душевные порывы, вызванные ревностью, свойственны и ничтожным глупцам, и мужам совета. Говорят, что ревность есть чувство собственности. Тут имеется доля правды, однако это определение односторонне, как и всякое определение, применяемое в сфере чувств. Мучения ревности не были бы и вполовину столь остры, если бы истоком их являлось только лишение нас чего–то такого, что мы считаем своим. Ревность куда сильнее действует на наше самолюбие, нежели на инстинкт собственника. То, что нам предпочитают другого человека, не может не нарушить нашей внутренней гармонии, которая проистекает из удовлетворенности собственной личностью. Пренебрежение женщины наносит этой наивной изначальной гармонии непоправимый удар. Те свойства, которые составляли нашу личность и вполне нас устраивали, вдруг оказываются невостребованными, и потому мы поневоле начинаем подвергать их сомнению. Возможно, Вы замечали, что наибольшей силы приступы ревности достигают у людей ничтожных, для которых, казалось бы, женское презрение не должно быть сюрпризом. Здесь, однако, вся беда в том и состоит, что любовная неудача лишь является грозным подтверждением того ничтожества, которое эти люди смутно ощущают в себе. Они не могут сказать себе, как мы: «Мужайтесь, друг мой! Пусть эта безумица отвергла нас, но никуда не денутся наш талант, наша блестящая образованность, наши произведения, наконец». Неблагосклонность женщины не может привести настоящего человека к духовной катастрофе, ибо свойства его личности слишком мощно выражены, слишком четко оформлены, слишком бесспорны. Горькая усмешка, которая появится в этом случае на его лице, будет вызвана не сомнением в собственной значительности, а лишь очередным подтверждением несовершенства человеческой породы, неспособной вознаграждать истинные достоинства. «Как прежде, так и ныне С достоинствами счастье не в ладах», — вздыхал в свое время Барбоза ду Бокаже. Я уже указывал в предыдущих письмах: знать себе цену — не означает впадать в грех гордыни, и уважать собственные благородные и возвышенные свойства необходимо хотя бы для того, чтобы их не могла унизить в Вашем лице какая–нибудь заурядная девица, не пожелавшая ответить Вам взаимностью.
3
Замечу попутно, что любовь и ревность совсем не обязательно идут рука об руку, — другими словами, проявления ревности вполне возможны и при отсутствии любви. Это я говорю Вам на тот случай, если Ваша дама вздумает Вас ревновать. Из Ваших писем я успел сделать вывод, что Вас она не любит, зато чрезвычайно любит себя и свои по большей части вымышленные достоинства. Поэтому она будет крайне уязвлена, если Вы предпочтете им достоинства какой–нибудь другой женщины. Не спешите толковать ее гнев в выгодную для себя сторону — ведь мы уже видели, что дело тут в самолюбии, а его Вы можете ущемить и у того человека, который в остальном к Вам вполне равнодушен. Отвлечемся на минуту чуть в сторону от линии нашей беседы и зададимся вопросом: человек, никогда не думавший ни о чем, кроме удовлетворения своих личных нужд, смертельно оскорбляется, если его называют дураком — разве это не забавно? А тот, кто удовлетворяет эти нужды за счет своего ближнего, — как он гневается, если его называют негодяем! Иногда мне кажется, что большинство ссор между людьми основывается на чистейшем недоразумении, вытекающем из органической неспособности преобладающей, хотя и отнюдь не лучшей части человечества оценивать себя по реальным, а не придуманным достоинствам. Впрочем, не всем по силам даже вымышлять себе некие возвышенные качества: многие просто априори, без всяких утомительных раздумий, убеждены в своей незаурядности и ценности и воспринимают как оскорбление любые попытки окружающих усомниться в них. Христианские писатели были правы, предостерегая тупую толпу от гордыни как от самого опасного греха. К сожалению, толпа истолковала их на свой салтык и гордыней стали называть просто неадекватное поведение, граничащее с умопомешательством, то есть порок весьма редкий, а не то нежелание или неумение познать цену самому себе, которое встречается сплошь и рядом. В делах же любовных будьте готовы к тому, что гордыня Вашей дамы выразится по отношению к Вам в черной неблагодарности, ибо она уверена: Вы никогда не сможете сделать для нее столько, сколько заслуживают ее женские доблести. По той же причине Вы всегда будете вызывать у нее раздражение своей леностью, скупостью и нерадивостью. Если Вас устраивает такая награда за Ваши старания, то я умолкаю с чистой совестью, ибо я Вас предупредил.
4
Не буду, впрочем, утверждать, что мне всегда удавалось избегнуть участия в утомительном ритуале соперничества. Один такой случай еще свеж в моей памяти. Проводя август на модном курорте и отчаянно скучая вне привычного общества равных мне людей, я увлекся некоей эмансипированной девицей, студенткой одного из провинциальных университетов. Я привлек к себе ее внимание, когда стоял у танцплощадки под сенью кипариса и сдержанно, как бы про себя, комментировал движения танцующих. Через некоторое время девица, моя соседка, уже плакала от смеха и не могла сопротивляться, когда я увлекал ее на прогулку в темные платановые аллеи. Не слишком форсируя развитие событий, я тем не менее за три дня нашего последующего общения прошел необходимые стадии подготовки к решительному штурму и, по всем признакам, должен был добиться высшей благосклонности вечером четвертого дня, тем более что на этот вечер моя новая знакомая пригласила меня к себе в номер для совместного чаепития. Замечу для лучшего понимания дальнейшего, что на курорт она приехала не одна, а с какими–то своими университетскими товарищами, на пошлость и бездуховность которых часто мне жаловалась. Я не раз видел ее разговаривающей с модно одетыми мускулистыми юнцами, но не придавал этому значения, усматривая в подобных беседах лишь дань вежливости и памятуя ее собственные уверения в том, что мое общество — единственное спасение от томящих ее на курорте пошлости и скуки. Здесь я должен остановиться и сделать два попутных замечания. Во–первых: даже самая модная и дорогая одежда на людях примитивных выглядит некоей униформой, позволяющей им не выделяться из любезной их сердцу толпы — такое выделение для них равносильно смерти. Упомянутым людям непонятны и недоступны те чисто индивидуальные детали внешнего обличья, те экзотические украшения, те небольшие, но полные значения экстравагантности, которые позволяют человеку с умом и вкусом не смешиваться с прочими двуногими в безликую однородную массу. Во–вторых: не стоит слишком доверять женщинам, когда они распинаются о своих духовных запросах. В случае серьезного выбора приземленность женской натуры, на которую я указывал Вам ранее, все равно возьмет верх, и потому духовные аргументы в любовных спорах всегда требуют солидного материального подкрепления. Итак, явившись к условленному часу в номер своей любимой, я неожиданно застал там за столом, за дымящейся чашкой чая, одного из упомянутых выше бравых юнцов. Он по–свойски развалился в кресле, закинув ногу на ногу, шумно прихлебывал чай и поглядывал на меня с трудно объяснимым выражением превосходства. Сначала я решил было, что его появление здесь — это просто досадная случайность, однако, перехватив взгляд хозяйки, я прочел в нем лукавство и выжидание: любимая явно рассчитывала на то, что перед ней сейчас развернется занятная сцена мужского соперничества. Подобная перспектива начала меня забавлять. Объяснив свое появление придуманным на ходу предлогом, я уселся за столик, после чего между мною и бравым юнцом состоялся обмен следующими репликами: «Здрасте», — сказал он все с тем же возмутительным выражением. «И вам желаю здравствовать, друг мой», — отвечал я. «А мы тут вот чаек пьем», — заявил юнец, словно я страдал глаукомой. Моя любимая сделала движение, приглашающее меня принять участие в трапезе. «Благодарю, ангел мой, — кивнул я ей, после чего, адресуясь к юнцу, спросил: — По профсоюзной путевке изволите отдыхать, сударь?» Таким образом я намекал на то, что приехать к морю на собственные средства юнцу было явно не по карману. Мой собеседник почуял подвох, лицо его выразило борьбу между желанием обидеться и желанием сделать вид, будто ничего не произошло. Последнее возобладало — рискну предположить, что лишь благодаря моей крепкой фигуре и решительному виду, а отнюдь не из–за миролюбия юнца. «Да вы не стесняйтесь, друг мой, — продолжал я. — Государство во все века брало на себя заботу о малоимущих гражданах и о молодом поколении, а в вашем лице я приветствую оба этих класса, взять хотя бы античные полисы… Впрочем, кажется, я вас прервал, до моего прихода вы, как я вижу, лакомились сыром. Продолжайте, не буду вам мешать». Тем самым я как бы случайно задел прожорливость своего соперника, так и не сумевшего, несмотря на остановившийся взгляд и разинутый рот, понять смысл моих приведенных выше слов. «Полезная вещь сыр, правда?» — неожиданно произнес он. Я пристально посмотрел на него: судя по хитроватому выражению его лица, он хотел пошутить. «Правда», — ответил я сухо и принялся смаковать чай. Почувствовав, что сказал глупость, юнец неуклюже попытался объясниться и стал навязчиво излагать нам расхожие сведения о пользе сыра. Я не перебивал его, и он наконец умолк. Я также сохранял угрюмое молчание. «М-да, друг мой, — процедил я через некоторое время. — Гераклит, несомненно, назвал бы вас обладателем знания. Советую вам безотлагательно сочинить трактат о пользе сыра, тем более что и обстановка у вас здесь располагает к усиленным занятиям. А мне, к сожалению, пора. Предстоит важный телефонный разговор, честь имею кланяться». Я решил уйти не потому, что почувствовал свою слабость перед лицом соперника, а потому, что наше состязание не имело под собой почвы: мы были совершенно разными существами и в силу этого не могли уязвить друг друга. Виновница нашего столкновения присутствовала здесь же и располагала возможностью сравнить и выбрать, с представителем какого мира, какого начала ей желательно имел дело. Впрочем, к ее чести должен сказать, что решение этой проблемы не отняло у нее тогда много времени: едва я повернулся, чтобы удалиться, как услышал ее слова: «Идем вместе, нам по пути». В дальнейшем, однако, наши пути разошлись. Причиной стала отчасти изменчивость моей натуры, отчасти же то, что в унылом мире, к которому принадлежал незадачливый юнец, любимая, как и большинство женщин, чувствовала себя более уверенно, чем в нашем, несмотря на все ее возвышенные порывы.