Страница 3 из 55
Фрося переваривала всё сказанное ей равом Пинхасом. Она не могла до конца осознать, насколько это является хорошим или плохим для неё, что грядёт за этим, как это повлияет на её дальнейшую жизнь... Надо или нет завтра явиться в синагогу к раву Пинхасу, хочет она или нет рассказать о себе раввину, внушившему ей доверие своей откровенностью и добротой слов...
В зажатом под мышкой ридикюле лежало письмо от Ривы, которое она хотела и боялась прочитать. Бедная, бедная Рива, через столько лет узнать, что её дочь жива, что она уже взрослая девушка, и ничего-ничего не знать, как она росла, училась, какой у неё характер, какие наклонности, что она знает о своей настоящей матери...
Фрося оглянулась, зайти в кафе и читать на людях письмо явно не стоило, она была уверена, что без слёз не обойдётся. Вернуться в квартиру к Басе и там прочитать письмо ей тоже не хотелось, не будет же она прятаться от Ани, от её таких проницательных глаз, а читать вместе без предварительного ознакомления она не отваживалась, кто знает, что в этом письме...
Она вдруг резко тряхнула головой, будто отгоняя непрошеные мысли, и уверенно зашагала в сторону дома, где жил Ицек. Фрося увидела, что в подвале дома, где он работал сапожником, горит свет. Ну, слава богу, не надо являться пред ясные очи его "обаятельной" жены, вот уж выбрал пару, так выбрал.
Ицек, увидев Фросю, вскочил со стула, раскрыл объятья и, широко улыбаясь, пошёл навстречу неожиданной гостье... Расцеловав Фросю, он усадил её на стул для клиентов и внимательно всмотрелся своими печальными глазами в лицо некогда любимой женщины, да кто ж знает, может, и поныне:
- Хорошо выглядишь, время на тебя не влияет, как будто и не прошло пятнадцати лет с первой нашей встречи...
Фрося, несмотря на то, что на душе у неё было неспокойно, рассмеялась в голос, вспомнив, как первый раз увидела Ицека и подумала, что Иисус Христос сошёл с иконы, как заливисто хохотал раввин Рувен, когда она поведала ему об этом:
- Ицечек, расскажи о том, что пыталась мне ввести в уши твоя мама, насколько это серьёзно, и что ты знаешь об этом парне?..
Ицек смутился, отвёл глаза и сказал:
- Ой, эта мама, всегда со своей прямотой... Фросенька, его зовут Михаил Шульман, как ты понимаешь, он из наших. Ему уже за тридцать, был женат, но его жена умерла при родах, и у него осталась на руках дочка, которой уже четыре года.
Он бывший журналист, работал в газете "Советская Литва", говорят, что был сильным журналистом, но его оттуда попёрли за антисоветскую агитацию, хорошо, что не посадили, но сейчас он практически не работает, так перебивается случайными заработками.
У него тяжёлый характер, он вечно спорит и что-то доказывает, любит шумные пьяные компании, курит, как паровоз... Говорят, что пишет стихи и романы, но никто не берёт их печатать... - может, плохие, а может быть, опасные для издания... Я в этом мало смыслю, но только одно знаю, что он для нашей Анечки неподходящий кавалер, а она ему в рот смотрит, вот мы и хотели тебя предостеречь на будущее...
Всё это Ицек буквально выпалил и с облегчением, с шумом выдохнул воздух. Фрося понимающе кивнула головой. Что она могла ответить и сказать, не переговорив предварительно с дочерью, хотя и не понимала, как сможет выйти с ней на разговор об этом мужчине, если она сама этого не захочет:
- Ицек, ты можешь меня оставить здесь на полчасика одну, мне надо прочитать письмо, которое мне передал раввин Пинхас, оно от Ривы, матери Ани. Мне надо спокойно, без свидетелей прочитать его и, наверное, поплакать...
Глава 5
Дважды просить не пришлось. Ицек снял рабочий фартук и закрыл за собой дверь мастерской на ключ, чтобы никто не мог побеспокоить Фросю.
Оставшись одна, она достала из ридикюля странный голубой конверт необычайной удлинённой формы. Вгляделась в буквы, написанные на английском и русском языке. По-русски был написан адрес Вильнюсской синагоги, а на английском - явно адрес Ривы, и Фрося вгляделась в латинский шрифт.
Куда ей?! Английским она не владела, как, впрочем, и многими другими языками, но умела читать по-польски, а тут буквы были очень похожи. Фрося разобрала - письмо пришло из Иерусалима.
Нет, она не могла больше оттягивать вскрытие письма, любопытство победило страх и неуверенность, пальцы быстро отвернули загнутый клейкий край конверта, и на свет появились два листа плотной белой бумаги, исписанные мелкими буквами. Фрося сразу отметила, что почерк был неразборчивым, и это усилило её нетерпение:
- Фросенька!
Я долго подбирала слово, которое можно поставить перед твоим именем. В голове крутилось и "милая", и "дорогая", и "уважаемая", и "несравненная", и, боже мой, какие только эпитеты не приходили в голову, но ни один не соответствовал тому, какой ты заслуживаешь. Я ужасно волнуюсь, эмоции перехлёстывают через край, и поэтому не нахожу достойных слов, отражающих ту нежность к тебе, что поселилась в моей душе.
Не буду тебе описывать, каким образом до меня дошла весть о том, что моя доченька жива, здорова и учится в университете. Благодаря твоей отзывчивой душе она уцелела, и я до конца своей жизни буду молиться Всевышнему за то, что он послал мне ангела в твоём лице. Мысленно целую каждую клеточку твоих божественных рук, которые вынянчили нашу девочку (слово нашу было жирно подчёркнуто).
Милая моя сестричка Фросенька, от тех людей, которые мне привезли счастливую весть о Ханочке (я знаю, что ты её называешь Анечкой), мне удалось выяснить, как она выглядит и чем занимается.
Фросенька, постарайся меня понять, и заранее прошу прощения, что своим письмом рву твою ни в чём не повинную душу, но у меня к тебе будет много, очень много вопросов, и, надеюсь, на большинство ты сможешь, если захочешь, милостиво ответить.
Тут я задумалась и не знаю, о чём спрашивать... Может, о том, когда ты заметила её первый зубик, когда и как она сделала первый самостоятельный шажок, любила ли она куклы, животных, природу...
Нет, это невыносимо, я не буду больше задавать вопросов, иначе сойду с ума. Мне очень тяжело даётся каждая строка этого письма, потому что невероятно трудно передать всю боль, что я пережила, потеряв дочь, и эту радость, когда вновь обрела её. Но радость эта далеко не полноценная, потому что я по-прежнему не рядом со своей дочерью, и, по сути, только начинаю с ней знакомиться, как будто делаем с ней первые шажки.
Ты решишь сама, о чём поведать мне в первую очередь, а о чём в ходе дальнейшей переписки. А теперь я напишу вкратце о себе, начиная с того момента, когда я передала в твои руки нашу девочку.
Меир, когда увидел меня без Ханочки, чуть с ума не сошёл, но я ему объяснила, в какие руки она попала, и он успокоился, насколько можно было успокоиться в нашем положении. Нас пешком гнали до Мяделя, а там, собрав тысячи евреев со всех окрестных городков и местечек, усадили в товарный поезд и привезли в Минск, поместив в местное гетто. Однако предупредили, что, возможно, скоро повезут дальше в Польшу в Варшавское гетто или Освенцим.
Сразу скажу, что из Минска мы никуда не уехали. В гетто мы нашли себе комнату в полуподвале и стали мыкаться, как и многие другие несчастные люди. Вокруг было много больных, калеченных, свирепствовали инфекции... Наши знания пригодились, мы стали работать с Меиром в организованном небольшом госпитале. Конечно, почти не было лекарств, бинтов, ваты и прочего необходимого для лечения людей, но перебивались тем, что попадало под руки, чем делились добрые люди и что выменивали на оставшиеся золотые вещи у полицаев и немцев, да и местные граждане тоже не брезговали обменять буханку хлеба на золотое кольцо.