Страница 61 из 90
Но есть у того же Даля в его словаре еще одно слово — «мык». Оно идентично слову «мычать», «мыкнуть», «мыкать».
Как-то, рассуждая об этом, профессор В. И. Цалкин высказал такое предположение: а не происходит ли выражение «горемыка» от «горько мыкать, то есть мычать»?
…Мы сидели в одной из комнат Музея истории и реконструкции Москвы в самом центре столицы. За окном — залитые огнями улицы, бесшумно проносящиеся автомобили. А мы вдруг представили себе Москву трехсот-четырехсотлетней давности.
Белокаменная она была лишь в самом центре. А вокруг — деревянные посады, дома, стоящие в центре дворов, обнесенных высокими заборами, домики с подслеповатыми окнами. И чем дальше от центра — тем больше таких домов и домиков. А во дворе почти каждого — деревянные постройки, сараи, конюшни, хлева.
Москвичи держали коров. Летом они паслись всюду — по топким берегам Москвы-реки, на пустырях, которых в Москве было достаточно, разгуливали нередко по улицам. Там, где сейчас Остоженка, были когда-то заливные луга. На них косили сено, ставили стога. Память об этом сохранилась в названии улицы. И там, где сейчас стадион имени В. И. Ленина — в Лужниках, тоже были луга. И еще их было много. Летом коровы паслись. Зимой стояли в хлевах. Их, конечно, кормили. Но к весне часто запасы кончались. Коровы начинали голодать. Худели. Слабели так, что не могли уже стоять на ногах. Их подвязывали вожжами или веревками к стропилам. От голода коровы мычали. Громко, тоскливо, горько. И над Москвой висело это горькое мычание…
Не знаю, прав ли профессор Цалкин, но такое объяснение «горемыки» может, наверное, быть. Горемычные буренушки были, конечно, не только в Москве. Не всегда крестьянин мог запасти достаточно сена и соломы на зиму, и к весне стоял над деревней такой же горький рев, как над Москвой. И не все коровенки выдерживали — многие не доживали до весны. И тогда горько плакали крестьяне — ведь эта коровенка была им и кормилицей и поилицей. Конечно, как говорят, «молоко у коровы на языке» — от того, что и как она будет есть, зависит и количество и качество молока. Крестьянские коровенки лишь летом, да и то не всегда, были сыты. Мало они давали молока. Но все-таки давали. Кружка молока ребятишкам — того самого молока, в котором все есть, что надо человеку, — это уже еда. Ведь другой еды часто не было. Иногда были и сметана и творог… И еще — навоз.
Единственное удобрение. Как большую драгоценность копили в течение зимы крестьяне навоз, чтоб весной вывезти его на свои поля. Без него — не будет урожая.
Пала корова или увели ее со двора за недоимки — пропала крестьянская семья. Оставалось одно — уходить из родной деревни на заработки или наниматься в батраки, а детишек посылать собирать милостыню…
Сейчас все по-другому. И это, конечно, прекрасно. Но забывать о коровах не стоит.
Впрочем, сейчас, конечно, народ грамотный и знающий. Сейчас уже нет чеховских гимназисток, которые считали, что творог «выколупывается из вареников». Сейчас даже малыши знают, что «корова — большое животное с четырьмя ногами по углам. Корова дает молоко, а индюк не может…» — так говорит маленькая героиня одного из рассказов Веры Инбер. Да, теперь все знают и про молоко и про автопоилки.
Но хочется еще, чтоб люди помнили и о тех добрых и беззаветно служивших людям коровенках. Крупный рогатый скот в свое время помог людям избежать очередного экологического кризиса, огромные стада его служили человечеству. Да-да, горемыка-буренка служила человеку.
И недаром в Голландии поставлен коровам памятник. Не чемпионкам по надоям, не рекордсменкам в весе. Просто коровам.
А на постаменте этого памятника выбита короткая и очень точная надпись: «Нашей матери».
Проблемы непознанного
Величайший триумф человеческого гения
заключается в том, что человек смог понять
вещи, которые он не в состоянии вообразить.
Ошибка умного Ганса и другие ошибки
Грянул марш, и на арене цирка появился веселый пес. Он оглянулся на вышедшего вслед за ним дрессировщика, поприветствовал публику и всем своим видом показал, что готов к работе. И работа началась. Дрессировщик называл цифру, и собака немедленно приносила картонный квадратик с этой цифрой — десять квадратиков с цифрами от единицы до десяти лежали на арене. Пять? Пожалуйста! Девять? Извольте! Но это еще что! Собака могла складывать, вычитать, делить, умножать! Сколько будет три плюс четыре? Собака немедленно приносила квадратик с цифрой «семь». А сколько останется, если от восьми отнять три? Появлялся квадратик с цифрой «пять». Умножить? Пожалуйста. Например, три на три. Девять. Верно. А если разделить восемь на четыре? Два. Правильно!
А чтоб публика не думала, будто собака заранее натренирована, то есть выдрессирована на определенные цифры, дрессировщик предлагает кому-нибудь из публики задавать вопросы. Желающих много. Со всех сторон слышатся возгласы. Собака растерянно смотрит на хозяина, и тот просит задавать вопросы по очереди. Хорошо. Трижды три? Собака немедленно приносит квадратик с девяткой. Десять минус пять? Остается пять — собака отвечает без ошибки.
Но вот из публики задают вопрос — сколько будет шесть умноженное на два. На арене такого квадратика нет — цифры на них только до десяти. Что ж, ученый пес может ответить и устно: он лает двенадцать раз. А если надо — пролает и пятнадцать и двадцать. Может и сто и двести, если хватит у зрителей терпения.
Собаки-математики — не редкость в цирке или на эстраде. Бывают в цирке и лошади-математики — они отвечают на вопросы, ударяя копытом столько раз, сколько надо. И никогда не ошибаются, даже если им, как и собакам, как и другим зверям-математикам (выступают в этой роли и слоны и ослики), надо извлечь квадратные корни. И делают они это, совершенно не умея считать. Да, именно так. Потому что это всего-навсего цирковой трюк, фокус.
…Собака выбегает на арену. Квадратики с цифрами ей знакомы — уложены они в привычном для собаки порядке. И все — «на одно лицо», то есть она не знает разницы между цифрами. Вот прозвучал вопрос. Допустим, дважды два. Собака по знаку хозяина бежит вдоль квадратиков с цифрами. Когда она поравнялась с цифрой четыре, хозяин-дрессировщик делает незаметный условный знак. И в ту же минуту собака хватает карточку с цифрой четыре. Так повторяется много раз — дрессировщик всегда подает условный знак в ту секунду, когда собака оказывается у квадратика с нужной цифрой. Задача дрессировщика — научить собаку по сигналу брать карточку, которая находится около нее. Сигналом может быть и незаметный для публики жест, и свисток — специальный, конечно, издающий звуки, которые не слышит человек, но хорошо слышит собака — ведь у нее слух во много раз тоньше, чем у человека.
Это относится и к лошадям, и к другим животным-математикам. То же и с «устным счетом»: по сигналу дрессировщика собака начинает лаять и продолжает лаять до тех пор, пока не увидит условный сигнал. А подает его хозяин в нужный момент. Например, спросили собаку, сколько будет шесть умноженное на два. Собака начинает лаять. Когда она пролаяла двенадцать раз, дрессировщик подает сигнал, и собака тут же умолкает. Ответ на вопрос правильный!
Лошади и ослики отбивают копытами нужное число ударов и прекращают удары по незаметному зрителям сигналу дрессировщика.
Животные-математики, как мы уже говорили, — фокус. Об этом многие догадываются или даже знают и не сердятся на такой «обман» — все равно интересно смотреть.
А вот с орловским рысаком Умным Гансом было совсем иначе — многие люди были абсолютно уверены, что лошадь обладает математическими способностями. И не только математическими, но и лингвистическими — понимает вопрос, заданный ей не только по-немецки (эта лошадь жила в Германии), но и по-французски, и по-английски. Она подходила к грифельным доскам, на которых были написаны различные слова, и безошибочно выбирала предложенное ей слово (указывала на него мордой). Она отвечала и на очень сложные вопросы: на какой день недели, например, падало определенное число, — отбивала копытом один раз, если падало это число на понедельник, два — если на вторник, три — на среду и так далее. Ганс мог играть и в карты: если требовался туз, он ударял копытом один раз, король — два, дама — три, валет — четыре раза. Если видел десятку, бил копытом десять раз.