Страница 57 из 90
Мы уже говорили об «эстафете» — когда спешащие курьеры или гонцы меняли на станции усталых лошадей вместе с седлом и стременами. Кстати, сам термин появился позже: стремена были изобретены уже после того, как люди научились быстро ездить верхом и уже много веков использовали сам принцип «эстафеты». А назвали этот принцип «эстафетой» лишь после изобретения стремян — корень слова «эстафета» от итальянского «стафера», что в переводе означает «стремя». Потом слово «эстафета» перешло в спорт, а затем стало употребляться и более широко.
Мы говорили и о «реле» — термине, родившемся тоже благодаря лошадям. Сейчас этот термин прочно вошел в лексикон связистов, употребляется в автоматике.
Мы говорим о ком-нибудь «необузданный» и не задумываемся часто, что происходит он от слова «узда». И еще реже приходит нам в голову, что «супружество» имеет общий корень со словом «упряжь».
А кому сейчас придет в голову связать слово «завод» с лошадьми? Между тем родилось это слово и первоначально существовало только в применении к лошадям: завод — сокращенное понятие «заводить лошадей». И «ремонт» — тоже «лошадиное» слово: в переводе с французского оно означает «пересесть на новую лошадь». В кавалерийских частях были специальные люди, «ремонтеры», поставляющие лошадей.
Мы говорим «коньки». Почему коньки? Да потому, что это — две стальные полоски (а когда-то коньки были и деревянными, с прикрепленной лишь внизу металлической полоской), изогнутые, как шеи лошадей (а поначалу, в петровские времена, даже с лошадиными головками делали коньки), и мчащие своих владельцев так, что ветер свистит в ушах.
Кстати, о скорости. По-английски «скорость» — «спид». И применялось оно в основном к лошадям, точнее — к скорости их бега. А потом появились «спидометры», «спидганы» — измерители скорости, «спидвей» — вид мотоциклетного спорта.
Это лишь несколько примеров. Их можно привести множество, причем еще более неожиданных. Например, ширина железнодорожной колеи во многих странах Европы равна по традиции расстоянию, которое было между колесами боевых колесниц.
Колесниц давно уже нет. Нет и колясок, которые возили лошади по улицам городов. Есть машины, такси. Но в Лондоне и такси напомнят о лошадях: на них распространяются еще правила, принятые в те времена, когда единственным городским транспортом была лошадь. Например, таксисту не разрешается отлучаться от машины, поскольку когда-то был принят закон, запрещающий «бросать лошадь без присмотра». Или вот еще: проехав шесть миль, шофер может отказаться везти пассажира, может выключить счетчик и включить его снова — поскольку шесть миль считались когда-то пределом возможности лошади идти без отдыха.
Да и сама-то мощность мотора машины определяется сейчас «лошадиными силами» — 75 килограммометров в секунду.
Ну, а какое огромное место занимают лошади в литературе и искусстве — и говорить не надо. Об этом можно написать десятки, а то и сотни книг. Вспомним лишь А. С. Пушкина и М. Ю. Лермонтова, Л. Н. Толстого, А. И. Куприна, Н. А. Некрасова. Вспомним художников, которые с удивительной любовью рисовали лошадей. Есть даже художники — они называются художники-иппологи, посвятившие свое творчество исключительно лошадям. В музее коневодства Сельскохозяйственной академии имени К. А. Тимирязева собрано около трех тысяч полотен, на которых изображены лошади. И ведь собраны-то, конечно, далеко не все!
Считают, что даже к рождению кинематографа лошадь имеет непосредственное отношение.
В 1870 году во время конных соревнований в Сакраменто (Калифорния) некто Л. Станфорд стал утверждать, что во время скачки лошадь на какие-то доли секунды отрывает все четыре ноги от земли и как бы повисает в воздухе. Ему никто не поверил, и Станфорд заключил пари с несколькими друзьями. Чтоб доказать свою правоту, Станфорд договорился с фотографом-изобретателем Э. Майбриджем, который во время очередных скачек установил вдоль всей дорожки, на определенном расстоянии друг от друга, несколько фотоаппаратов. А от их затворов протянул нитки поперек дорожки. Во время соревнований лошади, естественно, задевали нитки или обрывали их и сами себя фотографировали.
Получив фотографии, Станфорд выиграл пари, а Майбридж так увлекся фотографированием лошадей, что позднее издал одиннадцать томов снимков движущихся животных. Мало того, он обратился к Т. Эдисону, и тот придумал аппарат, проецирующий снимки на экран. Считается, что изобретение Эдисона — прототип кинопроекционного аппарата, который позже был усовершенствован братьями Люмьер.
В общем, нет смысла останавливаться на том, какое место заняла лошадь в творчестве писателей и художников; что же касается кинематографа — то, кроме этого полуанекдотичного факта, можно вспомнить, сколько прекрасных ролей «сыграли» лошади в кино, во скольких фильмах они были чуть ли не главными героями. Однако на двух произведениях искусства, непосредственно связанных с лошадьми, я все-таки остановлюсь. И потому, что это — замечательные произведения, и потому, что они дают повод для размышления.
Сначала о скульптуре знаменитого русского ваятеля Петра Карловича Клодта.
Он очень любил лошадей, и очень хорошо знал их, и создал много прекрасных скульптур коней. Но самая знаменитая скульптурная группа Клодта — это та, что стоит в Ленинграде на Аничковом мосту, перекинутом через реку Фонтанку.
Фонтанка когда-то была границей, отделяющей город Санкт-Петербург от окружающих его лесов. Две скульптуры, стоящие на берегу со стороны бывшего леса, изображают людей, борющихся с еще неподвластными человеку конями. Кони со стороны города уже объезжены, покорены.
Скульптурная композиция Клодта — символическое отображение борьбы человека с природой. И не случайно природу в композиции олицетворяют именно лошади. Наверное, на приручение, выведение новых пород и обучение всех домашних животных, вместе взятых, не тратили люди столько сил физических и духовных, сколько потратили на лошадей. И скульптор, конечно, прав. Но…
Было время, когда очень много писали и говорили о покорении природы. А покорять ее начали задолго до того, как люди научились писать и даже, возможно, внятно говорить.
Потом спохватились: природу не надо было покорять, ее надо было рационально использовать, находить оптимальные варианты для сотрудничества с нею. Может быть, это относится и к лошадям? Ведь их тоже покоряли. И еще как! И еще какими методами! Чтоб заставить лошадь служить себе, люди ей вкладывали, например, в рот металлическую планку с острыми шипами, которые ранили самое чувствительное место — губы. Конечно, лошадь повиновалась, едва человек шевелил поводом, прикрепленным к этой металлической планочке — лошади было очень больно. Конечно, лошадь слушалась, когда в ее бока всаживали острые шипы — шпоры; конечно, она ускоряла бег, когда ее хлестали нагайкой. Люди добились замечательных результатов, приручая и обучая лошадей. Но может быть, не всегда нужно было ее именно покорять и именно таким способом? И вот сейчас о второй скульптуре — о памятнике Петру I у Инженерного замка в Ленинграде. Растрелли — автор этого памятника — изобразил лошадь, выполняющую элементы высшей верховой езды, типичной для XVIII века. Тут и скрученная до предела шея лошади, и шпоры, вонзенные в бока так, что лошадь даже присела от боли… А может быть, не требуется (или, во всяком случае, требуется далеко не всегда) такое обращение с лошадьми? А ведь оно существует и сейчас, хотя сейчас многие люди уже поняли — лошади можно многое объяснить, от нее можно многого добиться лаской, добрым отношением и обращением. И она на добро ответит добром. Впрочем, это уже проверено, это уже установлено. И часто это гораздо более эффективно, чем принуждение, покорение лошади. Жаль, что это понимают еще далеко не все…