Аврора Флойд

— Почему мы знаем, что этот человек был убит? — запальчиво закричал Джон. — Кто говорит, что это было сделано вероломно? Он мог вывести ее из терпения, оскорбить ее гордость; мог уколоть ее в самое сердце, в безумном гневе, имея в руках этот несчастный пистолет… она могла…

— Постойте! — перебил Тольбот, — какой пистолет? — вы сказали мне, что оружие не найдено?

— Оно было найдено после нашего возвращения.

— Хорошо, но зачем же вы обвиняете Аврору? Что вы хотите сказать, говоря, что пистолет был в ее руках?

— Потому что… О Боже мой! Тольбот, зачем вы допытываетесь всего этого от меня?

— Для вашей собственной пользы, и для оправдания невинной женщины. Помоги мне Господь! — отвечал Бёльстрод, — не бойтесь быть откровенным со мною, Джон. Ничто не заставить меня считать Аврору Меллиш виновною в этом преступлении.

Йоркширец вдруг повернулся к своему другу, и, облокотившись о плечо Тольбота Бёльстрода, заплакал во второй раз во время этой прогулки по лесу.

— Да благословит вас Господь за это, Тольбот! — вскричал он с пылкостью. — Ах! Мой ангел, моя возлюбленная, каким злодеем был я к тебе! Но Бог мне свидетель, что даже в самой крайней степени сомнения и ужаса любовь моя не уменьшилась. Она никогда не могла уменьшиться — никогда!

— Джон, старый приятель, — весело сказал Бёльстрод, — может быть, вместо того, чтобы говорить этот вздор, который не разъясняет мне ничего из того, что случилось после вашего отъезда из Лондона, вы сделаете мне одолжение и объясните причины этих сумасбродных подозрений.

Они дошли до развалившейся беседки и до пруда с стоячей водой, на берегу которого Джэмс Коньерс был убит. Бёльстрод сел на кучу срубленных деревьев, Джон Меллиш ходил взад и вперед по траве между беседкой и водой и рассказывал, довольно бессвязно, как нашелся пистолет, взятый из его комнаты.

— Я видел этот пистолет в день убийства, — сказал он. — Я особенно его приметил, потому что чистил ружья в это утро и оставил их в беспорядке, когда пошел в северный коттедж к берейтору. Когда я воротился, я…

— Ну что же тогда?

Аврора убирала ружья.

— Следовательно, вы заключаете, что ваша жена взяла этот пистолет.

Джон жалобно взглянул на своего друга, но серьезная улыбка Тольбота успокоила его.

— Никто другой не имел позволения входить в эту комнату, — отвечал он. — Я держу там мои бумаги и счета, и никто из слуг не смеет входить туда, кроме только когда они убирают комнату.

— Но я полагаю, комната не бывает заперта?

— Разумеется, нет!

— А окна часто остаются открытыми?

— Почти всегда в такую теплую погоду.

— Стало быть, любезный Джон, кому-нибудь очень было возможно войти в эту комнату и без позволения для того, чтобы украсть этот пистолет. Спрашивали вы Аврору, зачем она сама убирала ваши ружья, — прежде она никогда этого не делала?

— О, напротив, очень часто. Я имею привычку оставлять их после того, как вычищу, а моя милая Аврора понимает это дело так же хорошо, как и я. Она часто убирала их за меня.

— Стало быть, нет ничего необыкновенного, что она делала это и в день убийства. Вы спрашивали ее, как долго оставалась она в вашей комнате и помнит ли, что видела этот особенный пистолет между другими?

— Спрашивал ли я ее! — воскликнул Джон, — как мог я спрашивать ее, когда…

— Когда вы были так сумасбродны, что подозревали ее. Нет, мой бедный, старый друг, вы сделали ту же ошибку, какую сделал я в Фельдене. Вы предполагали виновною любимую вами женщину и вы, из трусости, не решались рассмотреть улики, на которых основывались ваши подозрения. Если бы я был довольно благоразумен и вместо того, чтобы слепо расспрашивать эту бедную, смущенную девушку, просто сказал ей, что я подозревал, неопровержимая истина сверкнула бы из ее сердитых глаз и негодование ее показало бы мне, как я низко оскорбил ее. Вы не сделаете той ошибки, какую сделал я, Джон. Вы должны пойти прямо и безбоязненно к жене, которую вы любите, сказать ей о подозрении, затемняющем ее репутацию, и умолять ее помочь вам, насколько она в силах, открыть тайну смерти этого человека. Убийца должен быть найден, Джон, потому что, пока он не будет найден, вы и ваша жена будете жертвами каждого писаки, у которого будет недостаток в параграфе.

— Да, — с горечью отвечал Меллиш — в газетах уже довольно жестко говорилось об этом, и последние дни около нашего дома все бродит какой-то человек, которого я имею сильную охоту приколотить. Должно быть, какой-нибудь стенограф, собирающий сведения.

— Должно быть, так, — задумчиво ответил Тольбот. — Какого рода этот человек?

— Довольно приличной наружности, должно быть, лондонский житель… Постойте! — вдруг воскликнул Джон. — Вот идет к нам человек и, если я не ошибаюсь, это он.

Меллиш был прав. В лесу позволено было ходить каждому, кто предпочитал воспользоваться приятной тенью раскидистых ветвей и гладким ковром дерна, чем уныло шагать по пыльной большой дороге.

Подходивший незнакомец был человек приличной наружности, в черной одежде и не чванившийся своим бельем, потому что его сюртук был застегнут до подбородка. Он поглядел на Тольбота и Джона, когда проходил мимо них — не дерзко, даже не с любопытством, а одним быстрым и проницательным взором, которым, по-видимому, хотел обнять в самых мелочных подробностях наружность обоих джентльменов. Потом, отойдя на несколько шагов, он остановился и задумчиво поглядел на пруд.

— Это самое место, господа, — сказал он откровенно и непринужденно.

Тольбот поглядел на него с участием.

— Если вы говорите о том месте, где было совершено убийство, то это здесь, — отвечал он.

— Да, — отвечал незнакомец без всякого смущения.

Он глядел на берег то с одного места, то с другого, точно какой-нибудь искусный обойщик снимал мерку для мебели. Потом медленно обошел вокруг пруда и как будто измеривал глубину стоячей воды своими маленькими, серыми глазками.

Тольбот Бёльстрод наблюдал за этим человеком, пока тот мысленно снимал фотографию с этого места. В его обращении было какое-то деловое спокойствие, совершенно не походившее на любопытство сплетников и празднолюбцев. Бёльстрод встал, когда этот человек отошел, и медленно пошел за ним.

— Останьтесь здесь, Джон, — сказал он, оставляя своего спутника. — Я узнаю, кто этот человек.

Он нагнал незнакомца ярдов за сто от пруда.

— Мне нужно сказать вам несколько слов, прежде чем вы выйдете из Парка, — сказал он спокойно. — Если я не ошибаюсь, вы полицейский сыщик и присланы сюда по делу.

Незнакомец покачал головою с спокойною улыбкой.

— Я не обязан рассказывать всем о моем деле, — отвечал он холодно. — По этой тропинке, кажется, могут ходить все?

— Послушайте меня, — сказал Бёльстрод. — Может быть, для вашей цели нужно говорить обиняками; но я не имею на это причины и, следовательно, нам лучше тотчас приступить к делу. Если вы посланы сюда для того, чтобы найти убийцу Джэмса Коньерса, вы будете самым приятным гостем для хозяина этого дома.

Он указал на готические трубы видневшегося замка.

— Если те, кто послали вас, обещали щедрую награду, мистер Меллиш охотно утроит, сумму, обещанную вам ими. Он не даст вам причины пожаловаться на его щедрость, если вам удастся исполнить данное вам поручение. Если вы думаете, что вы выиграете что-нибудь тайными средствами — вы очень ошибаетесь, потому что никто охотнее не подаст вам помощи, как мистер и мистрисс Меллиш.

Сыщик — он безмолвно сознался в своей профессии — сомнительно взглянул на Тольбота Бёльстрода.

— Вы, верно, стряпчий, — спросил он.

— Я Тольбот Бёльстрод, член парламента и муж двоюродной сестры мистрисс Меллиш.

Сыщик поклонился.

— Меня зовут Джозеф Гримстон, я служу в полиции и, конечно, не вижу никаких препятствий к тому, чтобы нам действовать вместе. Если мистер Меллиш будет действовать справедливо, я готов быть с ним заодно и принять всякое вознаграждение, какое щедрость его может мне предложить; но если он и его друг желают провести Джозефа Гримстона, то им лучше не приниматься за это — вот и все.