Аврора Флойд

Один раз, только один раз, лэди Бёльстрод упомянула об Авроре.

— Ты просил объяснения у мисс Флойд, я полагаю, Тольбот? — сказала она.

— Да, матушка.

— А что ж из этого вышло?

— Наш разрыв. Я предпочел бы, чтобы вы не говорили со мною об этом, матушка.

Тольбот взял ружье и ушел в степь, как советовал ему отец; но не для того, чтобы стрелять фазанов, а думать об Авроре.

Низкие тучи замыкали степь, как тюремными стенами. Сколько миль лежало между унылым пространством, на котором он стоял, и Фельденским замком! Сколько безлиственных деревьев! Сколько замерзших ручьев! По железной дороге, конечно, был только день езды; но было что-то жестокое в мысли, что половина Англии лежала между Кентским лесом и тем отдаленным углом Британских островов, на котором замок Бёльстрод возвышал свои обуреваемые ветрами стены. В Кенте могут стонать печальные голоса и до Корваллиса не долетит ни малейший звук.

Как Тольбот завидовал последнему слуге в Фельдене, который знал каждый день, каждый час успех битвы между смертью и Авророй Флойд! Но что же была она для Тольбота? Какое ему было дело, здорова или больна она? Могила не могла более разлучить их, чем они были разлучены с той самой минуты, когда он узнал, что она недостойна быть его женой. Он не оскорбил ее, он дал ей полную возможность оправдаться в тени подозрения, наброшенном на ее имя; она не могла этого сделать. Мало того, она позволила ему предположить, по ее обращению, что тень эта даже мрачнее, нежели он сам опасался. Можно ли осуждать его? Виноват ли он, что она больна? Разве жизнь его должна была сделаться несчастною по милости ее? Он сильно стукнул ружьем о землю при этой мысли; а потом, растянувшись на земле во всю длину, лежал до тех пор, пока настали сумерки и его охотничий камзол промок от вечерней росы и он подвергался опасности получить ревматическую лихорадку.

Я могла бы наполнить целые главы сумасбродными страданиями этого молодого человека, но я боюсь надоесть моим читателям, по крайней мере, тем, которые никогда не страдали от этой лихорадки.

Чем сильнее страдание, тем короче оно продолжается. Тольбот скоро оправится и сам будет смеяться над своей прежней тоской. Но если бы я вздумала передать все, что Тольбот Бёльстрод чувствовал, все, что он вытерпел в январе 1858, то это составило бы книгу, толщиною под пару каталогу британского музеума; я воздерживаюсь от этого и не скажу ничего, кроме одного обстоятельства, в одно воскресенье, в половине января, капитан сидевший на семейной скамье в бёльстродской церкви, прямо напротив памятника Гэртли Бёльстрода, сражавшегося и умершего в царствование королевы Елизаветы, дал безмолвную клятву, как джентльмен и христианин, что он теперь не будет иметь никаких добровольных сношений с Авророй Флойд. Если бы не эта клятва, он поддался бы стремлению своего сердца и своей любви и полетел бы в Фельден, бросился слепо и без всяких расспросов к ногам этой больной женщины.

Вся природа уже радовалась теплой апрельской погоде, когда Аврора подняла свои черные глаза на лицо своего отца и чем-то похожим на прежний взгляд и знакомый блеск. Борьба была продолжительная и сильная, но доктор сказал, что она почти прекратилась.

Побежденная Смерть отступила, а слабую победительницу отнесли вниз посидеть в гостиной в первый раз после 25 декабря.

Джону Меллишу случилось быть в Фельдене в этот день, и ему дозволена была высокая привилегия нести легкую ношу на своих руках от дверей спальной до большого дивана в гостиной в сопровождении процессии счастливцев, которые несли шали и подушки, скляночки с уксусом и нюхательным спиртом и другие принадлежности больных.

Все в Фельдене были преданы обожаемой больной. Арчибальд Флойд только жил для того, чтобы ухаживать за нею, кроткая Люси не отходила от нее ни день, ни ночь, боясь доверить эту обязанность наемным слугам; мистрисс Поуэлль, подобно какой-то бледной и тихой тени, заглядывала за занавес кровати со своей неслышной походкой и бдительными глазами, она была неоценима в комнате больной, как говорили доктора.

Во время своей болезни Аврора ни разу не упомянула о Тольботе Бёльстроде. Даже в самом разгаре горячки, даже в самом сильном бреду это знакомое имя не срывалось с ее губ. Другие имена, незнакомые для Люси, повторялись Авророй беспрестанно, имена мест и лошадей, относящихся до скачек, перемешивались в болезненной болтовне бедной девушки; но каковы бы ни были ее чувства к Тольботу, ни одно слово не обнаружило их глубину или печаль.

Однако я не думаю, чтобы моя черноглазая героиня была совершенно бесчувственна на этот счет. Когда в первый раз заговорили о том, чтобы снести ее вниз, мистрисс Поуэлль и Люси предложили маленькую комнатку с окном в сад, которая была уютна и имела вид на юг, как самое удобное место для больной; но Аврора задрожала и раскричалась, что она никогда больше не войдет в эту ненавистную комнату.

Как только она настолько собралась с силами, чтобы вынести усталость путешествия, сочли полезным увезти ее из Фельдена, и доктора посоветовали Лимингтон, как лучшее место для перемены. Теплый климат, тихий городок, особенно удобный для больных и почти брошенный другими посетителями после охотничьего сезона.

День рождения Шекспира наступил и прошел; празднества в Страдфорде кончились, когда Арчибальд Флойд привез свою бледную дочь в Лимингтон.

Для них был нанят меблированный коттэдж за полторы мили от города — хорошенькое местечко, полувилла, полуферма с белыми стенами, почти закрытыми роскошным цветником; прехорошенький домик, один из нескольких сельских зданий, гнездившихся около серой старой церкви близ дороги, где сходились три зеленых переулка с живыми изгородями; местечко самое уединенное, но наполненное тем шумом, который так весел и радостен — кудахтаньем кур, воркованьем голубей, однообразным мычанием ленивых коров и хрюканьем задорливых свиней.

Арчибальд не мог привезти свою дочь в лучшее место. Эта ферма казалась эдемом отдохновения для этой бедной, утомленной, девятнадцатилетней девушки. Так было приятно лежать, закутавшись в шаль на диване, обитом ситцем у открытого окна и прислушиваться к сельскому шуму по другую сторону изгороди, между тем как верный Боу-оу лежал, положив передние лапы на подушки у ног больной.

Звуки с фермы были приятнее для Авроры однообразного голоса мистрисс Поуэлль; но так, как эта дама считала своею обязанностью читать вслух для увеселения больной, мисс Флойд была слишком добра для того, чтобы признаться, как ей надоедали «Мармион», «Чайльд-Гарольд», «Эванджелина» и «Майская царица», и как она предпочитала, в настоящем расположении своей души прислушиваться к кваканью уток, к хрюканью поросят, нежели к самым высоким стихотворениям, когда-либо написанным умершими или живыми поэтами.

Бедная девушка страдала очень; и в этом медленном выздоровлении, в этом постепенном возвращении сил было какое-то ленивое удовольствие. Вся ее натура оживала вместе с оживлением летней погоды, как деревья в саду обнаруживали новую силу и красоту, так и великолепная жизненность ее организации возвращала свое обычное могущество. Горькие удары оставили шрамы, но все-таки не убили Аврору. Они даже не вполне изменили ее, потому что проблески прежней Авроры являлись каждый день в бледной выздоравливающей, и надежды Арчибальда Флойда оживали, когда он глядел на свою дочь.

Люси и мать ее воротились в свою виллу в Фельгэм и к своим семейным обязанностям, так что лимингтонское общество состояло только из Авроры и ее отца и этой бледной тени приличия, светловолосой вдовы мичмана.

Но не долго оставались они без гостей. Джон Меллиш, искусно воспользовавшись суматохою в Фельдене, вырвал у банкира приглашение в Лимингтон, и через две недели после их приезда его высокая фигура и белое лицо явились у низкой деревянной калитки коттэджа. Аврора засмеялась (в первый раз после своей болезни), когда она увидала своего верного поклонника, с дорожным мешком в руке, пробирающегося по лабиринту травы и цветов к открытому окну, у которого сидела она и отец ее.