Страница 24 из 28
Посмертной славой жив не будешь - уяснил для себя лауреат Нобелевской премии мира, стоя перед зеркалом и размышляя о том, как, не объявляя войны, свергнуть кремлевского сатрапа. Иными словами, сыграть с ним в подкидную войну. Пусть «страшный вечный», которого есть, воюет с тенью отца Гамлета, которого нет.
Но где найти подходящего Лаэрта с отравленной рапирой, чтобы похож был на Рузвельта, говорил, как Муссолини, поступал, как Черчилль, но не считал себя фюрером? Миру достаточно Обамы, чтобы решиться: быть ему или не быть.
Нужен неистовый генерал Джордж Паттон, только без еврейской родословной - нормальный головорез, суровый неудачник, мечтающий преодолеть собственное ничтожество. Где взять такого? Искал ответа в зеркалах: «Посмотри на себя, на плохого, разве мама любила такого?..»
Худо стало плохому человеку, который так и не сумел похорошеть, хотя и очень старался.
Кого тут жалеть? Шекспира, конечно. Обама сам себя пожалеет. Покидая навсегда строение на Пенсильвания-авеню, 1600, походя нацарапает гвоздем на стене Овального кабинета: «Здесь был Барак. Честь имею!»
«Ха! - куражливо рявкнет 45-й президент США по прозвищу Козырь. - Честь он имеет!..»
В России неудачник не плачет, а берет топор и тихими стопами-с идет убивать старуху-процентщицу. Она того заслуживает. В Америке тоже не плачет. Покупает в соседней аптеке штурмовую винтовку М-16, едет в родной колледж и начинает мочить всех подряд, пока не замочат его самого. Потом полиция долго гадает - зачем он это сделал? А он только это, собственно, и сделал в своей жизни. Других свершений нет.
Генерала Паттона убили, инсценировав автомобильную катастрофу. На том временно угасла антироссийская воинственность, передав эстафету риторике «холодной войны», озвученной Черчиллем в фултонской речи 1946 года. Но хитрый, циничный экс-премьер не призывал Британию к войне с Россией. Подкинул ее президенту Трумэну. Сыграл с ним в дурака, и тот поверил, что он умный, сильный и сам Сталин ему не соперник.
А Черчилль, которому персональное видение будущей Европы без русских затмевало разум, предвкушал, как однажды сломается железная воля Сталина, наткнувшись на монолитный заслон нового военного союза Великобритании и Германии. Возможно, и Соединенных Штатов. Очень даже возможно. В марте 1945-го командующий 3-й американской армией генерал Джордж Паттон уже готов был развернуть танки против русских. Он буквально умолял верховного главнокомандующего экспедиционными силами союзников Дуайта Эйзенхауэра:
- Послушайте, Айк, давайте двинем на этих монгол, пока они ослаблены. Раз-два - и мы в их дурацком Кремле! Сколько можно терпеть этих косоглазых?
- Вы с ума сошли. Джордж! Они же наши союзники. Что скажет мир? Вы отдаете себе отчет, каковы будут последствия?..
- Ничего мир не скажет. Благодарить будет. Ну же, Айк! К черту политику, и я распоряжусь не глушить моторы. Вам стоит только скомандовать: «Вперед!» Ну же, Айк, «да» или «нет»? Что вам стоит сказать «да»?!.
Эйзенхауэр не сказал «да». Не сказал «нет». Он нашел третий вариант ответа.
Новое поколение должно знать то, что забыло старое. Лауреат Нобелевской премии мира 1975 года академик Сахаров, иконописный правозащитник и борец за все хорошее против всего плохого, в начале 60-х годов предлагал советскому правительству подвергнуть ядерной бомбардировке с подводных лодок восточное побережье США. То есть гарантированно снести с лица земли Нью-Йорк, Вашингтон, Бостон и еще с пяток штатов в придачу.
Либералы этому не поверили. А ведь стоило повнимательнее присмотреться к жалкому, нелепому блаженному, скрюченному словно в наркотическом трансе, чтобы увидеть нечто зловещее, ожесточенное, отнюдь не блаженное, а подловатенькое, запрятанное глубоко внутри и открывающееся. лишь когда он без должного самоконтроля косноязычно и сбивчиво рассуждал о теории конвергенции - вероятном и необходимом сближении двух полярных политических систем. С таким же успехом мог бы рассуждать о том, что в Америке, как и в СССР, секса нет. Вот она и основа конвергенции в академическом прочтении создателя «бомбы апокалипсиса», ставшего постмодернистским идолом либерализма.
Генерал Джордж Паттон внешне не был похож на зализанного академика - подвижный, энергичный, упитанный, хамоватый и... глупый. Однако что- то общее проглядывается в дерганых жестах, в манере общения, особенно в косноязычии, когда он пытался выдать желаемое за действительное, истово веря, что реальность именно такова, какой ему представляется. Паттон буквально выпрыгивал из своих болотного цвета штанов, каска с генеральскими звездочками съезжала на нос, непомерной величины сигара крошилась в пальцах, когда он доказывал назревшую необходимость развернуть танки против русских, а Эйзенхауэр твердил в ответ, что тот вечно хватает через край. Командарм отчаянно верещал, сбиваясь на фальцет (точно, как Сахаров): «Да ничего я не хватаю через край! Ведь они очухаются, Айк, и наворотят в Европе таких бед, что у нас с вами портки по швам затрещат. Ну же, Айк!..»
Портки у Джорджа действительно трещали по швам, не выдерживая нагрузки, но у Айка хватило благоразумия не поддаться натиску Паттона. У советского правительства тоже: «Ну это вы уже через край хватили, товарищ Сахаров! Нанести ядерный удар по Америке?! Что скажет мир? Вы отдаете себе отчет в том, что предлагаете?..» Трижды герой термоядерного труда от возбуждения переставал заикаться: «Да ничего я не хватил через край! Я предлагаю осуществить упреждающий удар, только и всего. И не надо оглядываться на руины войны. Цель все оправдает...»
С трижды героем все потом стало более-менее понятно. Женив академика на себе, Елена Боннэр сковородкой вышибала из его головы идею превентивного ядерного удара вместе с теорией конвергенции. А вот у Дуайта Эйзенхауэра такой сковородки не было. Сильно он сомневался в своем воинственном командарме. Точнее, даже не сомневался, а был уверен, что Паттон непременно спровоцирует столкновение с танковыми армиями русских, рвущимися к Берлину, а потом скажет в характерном параноидально-настойчивом тоне: «Ну что я вам говорил, Айк! Большевистские орды разрушили всю нашу наступательную стратегию, чем нанесли моей армии ощутимый урон. Мы просто вынуждены были ответить ударом на удар. Сколько можно терпеть этих косоглазых! Их рожи ненавистны всем!..»
Эйзенхауэр размышлял мучительно и долго. Целых пятнадцать минут после ничем не закончившегося разговора с командармом. Судя по всему, жизнь генерала Паттона продлевалась в прошлое, а не в будущее. В то же время постоянно выпячиваемое собственное превосходство удачливого военачальника порождало ретроградную амнезию. Он не думает сейчас и не вспомнит потом, сколько сотен «шерманов» останутся ржаветь в «монгольских» болотах, сколько сбитых «дугласов» и «бостонов» станут саркофагами для солдат неизвестной войны, и уж наверняка в последнюю очередь задумается о том, что Арлингтонское военное кладбище в Вашингтоне распространится на добрую половину федерального округа Колумбия. Джордж, бесспорно, удачливый генерал, но только до тех пор, пока над ним есть кто-то, способный останавливать его батальные безумства. Ну же, Айк!..
«Вам не грех отдохнуть, Джордж, - сказал на следующий день главнокомандующий экспедиционными силами, упреждая ожидаемый выпад своего командарма. - Отдохнуть и немного отвлечься на природе. Повесьте свою каску на гвоздь и отправляйтесь на рыбалку. Денька на три. Считайте это приказом, Джордж. Вы мне нужны бодрым и здоровым. В Берлине нас ждут серьезные дела...»
Паттон не почувствовал угрожающего подвоха, хотя и должен был. Какая, к черту, рыбалка, когда решается судьба Европы, если не сказать - мира!.. Однако приказ есть приказ. Повесил каску, сел в тяжелый военный «паккард» и поехал в рекомендованном направлении мимо разутюженных танками аккуратных фольварков. Никто из сопровождавших офицеров вроде бы не успел заметить, откуда выскочил и встал поперек дороги «студебеккер» с пьяными, как потом выяснилось, морпехами. Столкновение было несильным. «Паккарду» почти ничего, водитель командарма цел и невредим, «студебеккер» лишился фары, а сидевший позади водителя генерал Паттон вдруг повалился на пол. Оказалось, сломаны шейные позвонки.