Страница 22 из 47
— Ты все еще с полицейским расписана…
— Ничего не расписана — за давностью такой брак расторгнутый… А вот ты действительно здесь сбоку припека…
— Все равно зарежу, — грозил Захар Захарыч. — Спать лягете, обоих прикончу.
— Я нож спрячу, — предупреждала Аграфена Ивановна.
— Я могу и ножницами, — продолжал слепой.
— В тюрьму захотел? За одни угрозы пять лет дают.
— А мне все равно, где подыхать, в тюрьме или на воле.
В последующие дни Захар Захарыч больше не кричал, но Аграфена Ивановна на всякий случай прятала от него ножницы.
Когда мы с Захаром Захаровичем остались вдвоем, он на ощупь приполз ко мне за перегородку:
— Алеша, не спишь?
Усевшись на тетину койку, зашептал возбужденно:
— Ты вот книжки читаешь. Должен знать: можно ее привлечь за двоежёнство? Согласно уголовного кодекса.
— Во-первых, он жилец.
— А зачем тогда его спать с собой ложит?
— Законный муж исчез более двадцати лет назад, а вы с ней не регистрированы.
Старик приуныл.
— А насчет ножниц это я так, чтоб думала…
По правде сказать, меня эти ссоры мало трогали. Пришла настоящая зима и вынуждала всерьез подумать об одежде. В моей поношенной кожанке я чувствовал себя на морозе словно раздетым.
— У нас без пимов в два счета заколеешь, — с гордостью за сибирские морозы говорила Аграфена Ивановна.
Я и без нее понимал, что без валенок мне не перезимовать.
В одно из воскресений мы с Георгием Ивановичем отправились на толкучку покупать валенки. Почему именно с Георгием Ивановичем? В данном случае он играл роль умудренного опытом телохранителя. Аграфена Ивановна высказала неожиданную мысль, что у меня такой вид, «что его и не захочешь, да обманешь». Меня это очень удивило: я даже посмотрел в зеркало — неужели у меня в лице есть нечто такое?
— Ты рядиться умеешь? — спросила она меня.
— Как это «рядиться»? — не понял я.
Аграфена Ивановна пожалела меня и отправила на толкучку в сопровождении телохранителя.
Добраться до толкучки в то время было непросто. Толкучка помещалась на горе, между кирпичной башней и старым кладбищем. И толкучкой она называлась не зря. На утоптанном снегу, твердом и грязном, как асфальт, толклись несколько сот мужчин и женщин. Георгий Иванович критически заметил:
— На базаре два дурака: один продает, другой покупает.
Над толпой висело облако пара и разноголосый говор. Все находились в беспрерывном движении, чтобы «не заколеть».
Георгий Иванович прочел мне популярную лекцию, как легко можно попасться на удочку, приобретая пимы. Встречаются такие прохвосты, которые скатывают пимы на морозе с прибавлением воды, а в тепле такие пимы превращаются в кашу. Чтобы этого не случилось, мы купили за пятьсот рублей подшитые пимы с кожаными задниками.
— Подшитые — куда теплее и уж наверняка без обмана…
Впрочем, на новые у нас не хватило бы денег.
Поздравив меня с покупкой и озорно подмигнув, Георгий Иванович извлек из кармана брюк бутылку портвейна. Портвейн этот он в отсутствие Аграфены Ивановны взял у нее из буфета. План у него был такой: продать бутылку рублей за триста, кое-что добавить и тоже купить валенки. До сих пор он носил резиновые чуни с пришитыми кожаными голяшками.
Чтобы я не мешал ему в коммерческих операциях, он вытащил меня из толпы и поставил на крыльце соседнего дома.
— Стой здесь и никуда не ходи. А то потеряемся… Я мигом.
«Миг» оказался довольно долгий. Я переобулся в только что купленные валенки, покурил, внимательно прочел все объявления на заборе, узнал, что продается суягная коза черной масти и стайка на дрова. Георгия Ивановича все не было. Раза два мелькнул его рыжий малахай из собачьего меха и снова скрылся в толпе.
Потом наконец появился он сам — в руках ни бутылки, ни валенок.
— Пойдем, — кивнул он без лишних слов.
Видя, что он расстроен, я ни о чем не спрашивал.
Только на следующий день Георгий Иванович рассказал мне, что произошло.
Из толпы вынырнули двое парней.
— Чем торгуешь, дед?
Георгий Иванович показал из-под полы горлышко бутылки.
— Это что? Керосин? — спросил один насмешливо.
— Сам ты «керосин». Портвейный — не видишь, что ли?
— Давай сюда, — обрадовались парни.
Тот, который был повыше, сноровисто выбил пробку ударом о ладонь. По очереди хлебая из горлышка, выпили.
— Однако, пить горазды, — удивился Георгий Иванович.
— Учись, отец… Ну, будь здоров.
— А деньги? — напомнил Георгий Иванович, и сердце нехорошо забилось в предчувствии недоброго.
— И верно… Деньги-то… Степка, расплатись!
Длинный порылся в карманах, вытащил два измятых рубля и несколько монет.
— Держи, дед.
— Хватит шутить-то, — пролепетал Георгий Иванович. — Вы давайте настоящую цену.
— А сколько ты просишь?
— Не дороже, чем люди. Нынче бутылка красной — триста…
— Копеек?
— Пошто копеек — рублей. По нонешним ценам…
— Фюить! — присвистнул тот, который был пониже. — А за спекуляцию ты, дед, еще не сидел?
— Держи вот два сорок… Руки в ноги и двигай, пока в милицию не угодил… Понял?
— Ребята, — взмолился Георгий Иванович. — Я же пимы хотел купить. Посмотрите, в чем я…
— Берешь или нет? По государственной цене?
— Чтоб вам подавиться этим вином, — плюнул старик и пошел прочь.
В спину ему полетела пустая бутылка.
— Подбери посуду-то свою. Сдашь — на магарыч хватит…
Георгий Иванович бутылку, конечно, поднимать не стал, но обернулся и сказал то, что говорил, должно быть, лет пятьдесят тому назад:
— Ничего… Еще встретимся.
Закончив рассказ, попросил:
— Только Аграфене — ни-ни. Засмеет, язви ее.
Первый и последний раз я видел Георгия Ивановича всерьез расстроенным — он хмурился, часто вздыхал и задумчиво крутил свои рыжие усы.
О бутылке портвейна Аграфена Ивановна вспомнила только перед новым годом. Стала искать везде. Даже лазила под кровать.
— Как провалилась, окаянная.
— Не ищи, — тихо и виновато проговорил Георгий Иванович.
— Ты прибрал?
— Прибрал…
Георгий Иванович похлопал себя по животу. Старуха не поверила.
— Что-то я тебя пьяным не видела.
— А я выпил и не заметил. Вино-то интеллигентное. Это тебе не самогон.
— С кем пил-то?
— В одиночестве. В таких делах товарищ — только помеха…
— Брешешь ты все.
Аграфена Ивановна поворчала и умолкла. Георгий Иванович заговорщицки подмигнул мне: «Обвели мы старую вокруг пальца».
8
Ольга, Ольга… Я думал, что пройдет, но это не прошло. Теперь, когда жизнь почти прожита, я пытаюсь понять себя тогдашнего — почему именно Ольга? До сих пор это остается для меня тайной. А может быть, и хорошо, что тайной? Как скучно бы жилось, если бы на свете не было тайн…
Стоял теплый вечер. На землю спускался редкий снежок. После работы я отправился искать дом на Спортивной. Хотел расспросить Морячка, как его найти, но затем решил, что найду сам. Долго плутал в полутьме, пока наткнулся на пеньки от спиленных ворот. Потом уже узнал и дом с покосившимися ставнями первого этажа. Узнал в глубине двора и старинный сарай с зарешеченным сенником. Поднялся по обледеневшей скользкой лестнице, где надо было держаться левой стороны. Постучал в дверь, обитую чем-то мягким.
Открыла дверь Зоя Большая. В мокром фартуке, с голыми руками по локоть в мыльной пене. Она узнала меня и чему-то обрадовалась:
— Проходи, Алеша.
— Я к Ольге.
— Она отсюда съехала.
— Куда?
— Я ее не караулила. Слышала, будто на Алтайскую.
Я шагнул к незакрытой дверце фанерной перегородки, заглянул внутрь. Теперь здесь жил кто-то другой: новая скатерка на столике, и сухие бумажные цветы в длинной зеленой вазе, и коврик, изображающий нагую красавицу, возлегающую на роскошных восточных подушках.
Зоя Большая, приблизив плоское стареющее лицо, зашептала: